Чтение онлайн

Грусть окутала аббатство и школу Святого Варфоломея, и я сомневался, что она рассеется даже через год. Поскольку костяные чудовища, прорывавшие оборону второго этажа школы, рассыпались на кубики в момент смерти Джона Хайнмана, как и фигура Смерти, в бою погиб только брат Максуэлл. Но скорбь по Максуэллу, Тимоти и Константину оставалась в каждом из дней монастырской жизни, который проходил без них.

В субботу вечером, через три дня после кризиса, Родион Романович пришел в мои апартаменты в гостевом крыле с двумя бутылками хорошего красного вина, свежим хлебом, сыром, ветчиной и различными деликатесами, в которые он не подсыпал яду.

Бу большую часть этого вечера лежал на моих ногах, словно боялся, что они замерзнут.

На какое-то время заглянул Элвис. Я думал, что он уже ушел в следующий мир, как, похоже, сделал Константин, но Король остался. Тревожился обо мне. Но, подозреваю, для своего ухода он выбирал наиболее драматический момент. А умением выбирать такие моменты он славился и при жизни.

Около полуночи, когда мы сидели за маленьким столиком у окна (у этого самого окна несколькими днями раньше я дожидался первого снега), Родион сказал:

— В понедельник ты можешь уйти, если захочешь. Или останешься?

— Я, возможно, еще вернусь сюда, но сейчас это место не для меня.

— Я уверен, что все братья и сестры, без единого исключения, уверены, что это место всегда будет тебе родным домом. Ты спас их всех, сынок.

— Нет, сэр. Не всех.

— Всех детей. И Тимоти убили через час после того, как ты увидел первого бодэча. Для него ты ничего не смог бы сделать. А вина за смерть Максуэлла лежит скорее на мне, чем на тебе. Если бы я разобрался в ситуации и застрелил Хайнмана раньше, Максуэлл мог остаться в живых.

— Сэр, вы удивительно добры для человека, который готовит людей к смерти.

— В некоторых случаях, знаешь ли, смерть — это добро, проявленное не только к человеку, которого отправляют в мир иной, но и по отношению к людям, которых он мог уничтожить. Когда ты уедешь?

— На следующей неделе.

— И куда?

— Домой в Пико-Мундо. А вы? В любимый Индианаполис?

— Вынужден с грустью отметить, что в мое отсутствие Библиотека штата Индиана, расположенная в доме сто сорок по Северной Сенатской авеню, пришла в запустение. Но поеду я в высокогорную пустыню в штате Калифорния, чтобы встретить миссис Романович по ее возвращении из космоса.

Мы выработали определенный ритм нашего разговора, так что я отпил глоток вина и насладился им, прежде чем спросить:

— Из космоса… вы хотите сказать, с Луны, сэр?

— Нет, на этот раз она не летала так далеко. Целый месяц очаровательная миссис Романович работала на благо этой замечательной страны на борту некой орбитальной платформы, о которой я больше не могу сказать ни слова.

— Ее усилиями Америка навечно обретет безопасность, сэр?

— Ничто не вечно, сынок. Но если бы я вверил судьбу нации одной паре рук, думаю, никакие другие, кроме ее, не пользовались бы моим абсолютным доверием.

— Хотелось бы мне с ней встретиться, сэр.

— Может, еще и встретишься.

Элвис отозвал Бу, чтобы почесать ему живот.

— Меня тревожит информация, хранящаяся в компьютерах доктора Хайнмана. Если она попадет не в те руки…

Он наклонился ко мне, перешел на шепот:

— Не волнуйся, мой мальчик. Информация в компьютерах — яблочный сок. Я позаботился об этом перед тем, как позвонить в мою контору.

Я поднял стакан и произнес тост:

— За сыновей наемных убийц и мужей героинь космоса!

— И за твою ушедшую девушку, — он чокнулся со мной, — которая в своем новом мире хранит тебя в сердце, как ты хранишь ее в этом.

Чистое утреннее небо смотрело на укутанный белым снегом луг. Я попрощался со всеми вечером и решил уйти, когда братья были на мессе. А сестры будили детей.

Дороги очистили от снега, асфальт подсох, так что «Кадиллак», показавшийся вдали, обходился без цепей на колесах. Он подкатил к лестнице, ведущей к двери гостевого крыла.

Я сбежал по ступенькам, предлагая ему не выходить из салона, но он не пожелал оставаться за рулем.

Мой друг и наставник Оззи Бун, знаменитый автор детективов, о котором я так много написал в первых двух рукописях, — толстяк, весящий добрых четыреста фунтов. Он утверждает, что находится в лучшей форме, чем большинство борцов сумо, и, вероятно, так оно и есть, но я тревожусь всякий раз, когда он поднимается со стула, боюсь, его сердце не выдержит такой нагрузки.

— Дорогой Одд, — он заключил меня в медвежьи объятья у распахнутой водительской дверцы. — По-моему, ты похудел. Тебя может унести ветром.

— Нет, сэр. Я вешу столько же, что и в тот день, когда вы привезли меня сюда. Возможно, вам кажется, что я стал меньше, потому что вы сами стали крупнее.

— У меня с собой большущий пакет с шоколадными конфетами. Если ты отдашь ему должное, то сможешь поправиться на пять фунтов, пока мы будем ехать в Пико-Мундо. Позволь мне положить твои вещи в багажник.

— Нет, нет, сэр, я сам.

— Дорогой Одд, ты столько лет дрожал, предчувствуя мою мгновенную смерть, и еще будешь дрожать много лет. Я доставлю слишком много неудобств тем, кто будет нести мое тело, и Бог, в своем милосердии к могильщикам, дарует мне вечную жизнь.

— Сэр, давайте не говорить о смерти. Грядет Рождество. Это время веселья.

— Конечно же, давай поговорим обо всем, что связано с Рождеством.

Пока он наблюдал, несомненно высматривая возможность подхватить один из моих чемоданов и самолично положить его в багажник, я справился с этим делом сам. Захлопнул крышку, оглянулся и увидел, что братья, которым полагалось быть на мессе, собрались на лестнице у двери в гостевое крыло.

Не только братья, но и сестра Анжела и еще дюжина монахинь.