Чтение онлайн

– Они захворали морской болезнью.

И все дальше несся пароход «Креол». Какое страннее название!

Но пассажиры не возвращались. Корабль все больше вымирал. На палубе оставался лишь один стюард, а по капитанскому мостику расхаживал одинокий офицер.

– Что, собственно, случилось? – крикнул Венцель этому одинокому офицеру.

Но тот только покачал головой и ничего не ответил. А пароход все мчался вперед, машина дрожала. Черные тучи дыма клубились из трех труб.

Венцель позвонил стюарду – никто не явился. Он открыл дверь в каюту и крикнул в коридор – никто не откликнулся. Вышел на палубу – никого не увидел. Прошелся по всему кораблю – ни одного человека. А пароход при этом дрожал от палубы до киля: с такой бешеной скоростью он несся вперед. И на мостике уже не было никого. Венцель спустился в трюм. У топок – ни души. Тут его охватил неописуемый страх. Он стал бегать по всем коридорам, по всем палубам стремительно летевшего корабля, взбегал по всем трапам в поисках людей и понял вдруг, что он на корабле один. И как раз в этот ужасный миг глухо и страшно загудела сирена, управляемая незримой рукой.

Тогда он простер к небу руки и в полном отчаянии завопил:

– Я совершил убийство! Да, это я!

Тут он проснулся, весь в холодном поту. «Мне снилось что-то страшное», – подумал он. Взглянул на свои руки Что это было с его руками?

Он позвонил, вошел кельнер и спросил, что угодно. Венцель долго смотрел на него. Он не понимал, не сознавал, где находится. Разве не был он только что на корабле?… Наконец он увидел, что перед ним стоит кельнер.

– Принесите мне крепкого черного кофе, – сказал он ему.

Вдали загудел пароход, и Венцель вдруг вспомнил, что находится в Варнемюнде.

По совету врачей Михаэль на несколько недель уехал в Шперлингсгоф для окончательного выздоровления. Потом опять принялся за свою работу в Берлине. Странно, за все эти годы ни разу у него не было такого продолжительного отдыха, и все же ему казалось, будто работать ему теперь не так легко, как раньше. Между тем время было не такое, чтобы можно было прилечь, чувствуя усталость, или заснуть, когда хотелось спать. Машина должна была вертеться, и некоторое время она вертелась. Но однажды он во время заседания почувствовал приступ слабости. Заседание пришлось прервать. И вдруг у него сделался сильный жар. Ева немедленно вызвала врачей.

Врачи приехали, и лица у них были озабоченные. Давно зажившее отверстие раны по какой-то причине снова, по-видимому, воспалилось. Легкая боль появилась в плече, а на следующий день левая рука, начиная от предплечья, оказалась чуть ли не парализованной. Однако это явление быстро исчезло. Но сильная лихорадка продолжалась.

Михаэль был крайне нетерпеливым пациентом.

– Не могу же я из-за немного повышенной температуры неделями валяться в кровати! – кричал он.

Но Ева заклинала его слушаться врачей. День и ночь не отходила она от его постели. Когда она спала? Михаэль этого не знал, потому что всегда видел ее подле себя. Когда вечером жар усиливался, она прикладывала ко лбу больного свои прохладные руки. Это успокаивало его.

Он лежал, и кровь шумела у него в ушах. Искорки потрескивали на коже, и порою что-то гудело в мозгу.

Дело его жизни! Как глупо лежать здесь в праздности, когда дорог каждый час! Кровь кипела, и нетерпеливые, властные, стремительные мысли проносились в голове.

О, теперь только он был в состоянии обозреть исполинскую задачу!

Дешевле, лучше, рациональнее, производительнее! Обсудить надо было каждую мелочь. Вопросам гигиены нужно было посвятить еще больше внимания. Нужны были санатории, курорты, в постройке домов можно было достигнуть еще гораздо большей экономии, орудия работы следовало улучшить, упростить. Лопаты, например… Сколько сгнивало за год ручек от лопат! Сколько молотков за год выбрасывалось без пользы, потому что ручки ломались! Что всего меньше и незаметнее, то как раз важнее всего в этой гигантской организации.

– Постарайся заснуть, – просила Ева и клала ему на лоб холодный компресс.

Михаэль качал головой и устремлял на нее лихорадочный взгляд.

– Я не могу спать, дорогая, – говорил он.

Как же мог он спать, когда мысли осаждали его! Нужно было улучшить продовольствие и одежду. Нужно было создать новую рабочую обувь и рабочее платье. Подвигается ли дело в Остфрисланде, где они пользовались морским илом для удобрения степи? Следовало бы сконструировать особые вагоны для перевозки ила. Так превращал он песок в пастбища. А как обстоят дела в Люнебургской степи? Кто руководит там работами? Он забыл фамилию заведующего.

Какая досада – эта лихорадка! Десять лет будут тянуться эти работы в Люнебургской степи. Почему не позволило ему правительство перевести берлинские исправительные тюрьмы в Люнебург, где он мог бы применить сколько угодно рабочей силы? Почему они до сих пор колеблются внести законопроект, по которому всякое наказание, сопряженное с лишением свободы, превращалось бы в трудовую повинность? Ничто не подвигалось вперед. Вот уже две недели не поступало никаких сведений о положении канала Ганновер-Эльба. Врачи не позволяли ему выслушивать доклады о самых неотложных делах. А промышленная колония на Срединном канале? Развивается ли она? А земледельческие колонии в Восточной Пруссии и на баварских горных болотах? Через две недели назначен был гидротехнический съезд. Поправится ли он за это время? А канал Везер-Майн? Зеленые пояса на периферии городов, сады и огороды для школ – какая важная задача! Какая огромная проблема – летние школы на открытом воздухе! Проблемам не было числа.

– Постарайся же спать, – просила Ева.

– Не понимаю, как это врачи не умеют справиться с такси глупой лихорадкой! – отвечал Михаэль и качал головой.

– Скоро! – сказал себе Венцель Шелленберг и многозначительно кивнул.

Он проводил взглядом Эстер, которая прошла по коридору полуголая, в фантастическом вечернем туалете, и дала камеристке надеть на себя манто.

«Скоро! Скоро!» Венцель сделался очень молчалив с тех пор, как вернулся в Берлин. В правлении все дрожали, издали завидев его. Венцель нередко бывал криклив, запальчив, часто даже гневен. К этому привыкли. Это было не так опасно, как казалось. Но молчащий Венцель – это был ужас. Начальники отделений на цыпочках приближались к его письменному столу. Он сидел за ним мрачнее тучи, сжав губы, и старался быть крайне вежливым и крайне корректным. Служащим была приятнее его прежняя крикливость и раздражительность. Макентин часто поглядывал испытующе на холодное и замкнутое лицо Венцеля. Что он замышляет? Макентин знал Венцеля так давно и так хорошо, что догадывался о его совершенно необычном состоянии.

Как и в пору своего восхождения, Венцель снова стал проводить вечера в ресторанах, расположенных поблизости от Жандармского рынка. Он сидел всегда один. Не выносил никакого общества. В шахматы уже не играл.

Макентин часто просиживал за работою до поздней ночи. Как часто Венцель приезжал в два, три часа ночи в правление, чтобы часами ходить по своему кабинету из конца в конец! О чем он размышлял?

Макентин наблюдал за Венцелем и в его доме. Как странно, – там Венцель казался по-прежнему хорошо настроенным. Болтал, шутил, словно ничего не произошло, словно ни над чем загадочным не раздумывал. Но Макентин слишком хорошо знал голос Венцеля: его повышенная звонкость выдавала притворство, и часто он следил за взглядом, каким Венцель провожал Эстер. Его серые глаза блестели! Они никогда, правда, не были добрыми, но в эти мгновения их блеск не сулил ничего хорошего.

– У себя дома Венцель часто играл с Макентином в шахматы, в карты и на бильярде. Они курили, пили пиво как ни в чем не бывало. Но как же играл теперь в шахматы Венцель! Он, некогда первоклассный игрок, опытный, упорный, играл теперь, как начинающий. Макентин не сомневался, что все его поведение – притворство. Плохая шахматная игра была самой неопровержимой из улик.

Когда Венцель вечером не уходил из дому, он почти всякий раз приглашал к себе Макентина. Макентину казалось, что Венцель нуждается в его обществе, быть может, для сохранения спокойствия, быть может, для того, чтобы не выходить из своей роли.