Чтение онлайн

1876 год принес Альфреду Брему в добавление к первому тому второго издания «Жизни животных» еще один успех: был окончен его трехтомный труд, начатый в 1872 году, — «Птицы в неволе». В этом «Справочнике для любителей и содержателей отечественных и зарубежных птиц в клетке» он впервые обобщил собственный и мировой опыт содержания птиц.

В 1878 году возникла крепкая дружба, узы которой связали Альфреда Брема с австрийским наследным принцем Рудольфом (1858–1889). С детства Рудольф интересовался орнитологией, и «Жизнь животных» была его настольной книгой. Он испытывал большое желание познакомиться с автором этого труда. Случай представился в Вене на Всемирной выставке 1873 года благодаря содействию его учителя, известного геолога Фердинанда фон Хохштеккера (1829–1884).

В 1876 году, 18 лет от роду, Рудольф взял на себя патронаж над орнитологическим обществом Австрии и наладил контакты с известными зоологами. Когда Брем посвятил оба «птичьих» тома 2-го издания своему юному читателю, тот был вне себя от радости: «Я горжусь, что мое имя стоит на этом выдающемся труде». В благодарственном письме он говорит: «Я надеюсь скоро Вас увидеть и связать нашу дружбу на научном поприще». Скоро это пожелание осуществилось. На Пасху 1878 года Брем получил приглашение к путешествиию по Дунаю, которое ставило целью выяснить в первую очередь вопрос об орлах. Среди участников были орнитолог Евгений фон Хомейер, таксидермист Эдвард Ходек, а из придворных кругов — брат наследного принца Леопольд Баварский и старший гувернер Бомбеллес.

На пароходе из Будапешта они отправились вниз по течению. Всего в нескольких километрах от столицы берега разошлись на большие расстояния. Наконец река стала разветвляться на множество еще не исследованных рукавов. Пышные заросли покрывали острова. Кое-где леса были совсем девственные, и там водились дятлы, дрозды, цапли, вороны, ястребы и орлы, которым и было уделено основное внимание на экскурсии. У каждого орлиного семейства существовала собственная территория. У одних на острове Адони, у других — на Апатине, где участники побывали в лесу Кескендер, познакомившись с идеальными условиями обитания хищных пернатых.

Брем отметил в своем дневнике: «Как житель восточной страны, он (Рудольф. — Авт.) знает венгерский язык, но не помешан на охоте и не нацелен лишь на убийства животных, в результате которых так сильно сокращено поголовье во всей Западной Европе». Но в отличие от Брема и Рудольфа, основной деятельностью которых были наблюдения за орлиными гнездами, их спутники были не прочь поохотиться. На палубе парохода стоял разделочный стол, на котором препарировались тушки птиц и затем сушились на солнце.

Далее пароход пошел к болотам Драуэк и Хуло. В деревне Черевиц сошли на берег. Охотники направились к Фрушка-Горе, поросшей лесом горной гряде, месту обитания стервятников, крупнейших в Европе хищных птиц. А потом вскоре достигли Ковила, конечной цели путешествия. Впечатления от поездки принц подробно описал в докладе.

Год спустя теперь уже Брем пригласил Рудольфа в совместное путешествие. Через Триест, Венецию, Милан и Геную они отправились в Мадрид, а оттуда в Андалузию, Танжер и наконец в Лиссабон. Попутчиками их на этот раз стали все тот же Леопольд Баварский и покровитель науки и искусства филантроп граф Ханс Вильчек.

К этой поездке они подготовились основательно, что отражено в беседах и письмах, которые сохранились в архивах. Первый визит Брема в пражские Градчаны, резиденцию Рудольфа, в ноябре 1878 года был омрачен кончиной его жены, умершей 17 сентября сразу после рождения Альфреда, пятого ребенка. Дочь Текла вспоминает: «Отношения между ними были так же близки, как и в начале брака. Они работали всегда вместе. Мы, дети, могли себе представить маму только вместе с папой».

««Как же так?» — спросишь ты. Как такое могло случиться? — пишет Брем пять дней спустя после кончины Матильды в Айзенберг своему двоюродному брату Отто Корну, преемнику его отца в приходе Рентендорфа. — Все было так прекрасно, счастливая мать лежала перед нами с великолепным младенцем, которому уже никогда не суждено ее увидеть. Ни облачка не было на этом небосклоне, ни ветерка. И тут она зовет сиделку: «Мне плохо!» Я бросаюсь в соседнюю комнату и до конца держу в руках ее пальцы. Как мне передать страдания старших детей? А что сказать о себе самом? Теперь мне остается только жить ради своих детей, а ведь 2 февраля мне исполнится пятьдесят». «Если я выдержу и этот удар, то никакой другой уже не сможет меня сокрушить», — записал он в те дни. Но удары продолжали сыпаться. Из Пражского Града он писал другу Корну в мрачном настроении, ибо узнал о смерти умственно отсталого сводного брата Рудольфа: «Гробокопатели опять при деле: скоро очередь дойдет и до меня. Но если я продержусь еще хоть несколько лет, мои дети голодать не будут. Еще поработать — вот цель моей оставшейся жизни. Остальное все иллюзия».

Длившаяся с 28 апреля по 25 июня поездка проходила главным образом не по лесам и долам, а по гостям — от замка к замку, от торжества к празднованию. Говорили, что принц ищет невесту. Эта атмосфера была для Брема, который не выносил подобных вещей, очень утомительной. Впервые в жизни он вернулся домой из поездки усталым. Принц Рудольф пытался приободрить его: «Дорогой друг, говорят, что Вы чувствуете себя старым и Вам необходим отдых, и это пугает меня. Существует только один Брем, который должен быть сохранен для науки и друзей, — молодой, здоровый и свежий. Вы все еще в полной силе — энергичный боец науки. Вы не имеете пока что права делать первые шаги к старости, и даже не упоминайте об этом, мы должны бороться с годами, держать себя в тонусе. Простите мне эти строки нотаций от верного друга, который беспокоится о Вас ради нашей общей науки».

Напряженную работу по подготовке второго издания «Жизни животных» Брем вынужден был делать уже без жены, буквально прикованный к письменному столу, и не имел возможности принимать предложения друзей, в том числе и принца Рудольфа, о путешествиях. Даже известие о награждении его орденом Железной короны не дало оснований для особого энтузиазма. Он никогда не использовал для личных нужд своих связей и наград.

В течение летних месяцев Брем старался укрыться от городской суеты в своем деревенском доме в Рентендорфе. Здесь, в жилище своей матери, который он унаследовал с братом, зоолог оборудовал себе рабочий кабинет с видом на лес. Рабочий день обычно начинался в четыре утра, а несколько часов дневного отдыха он обычно использовал для разведения роз в саду. Принц Рудольф постоянно направлял сюда подробные отчеты о своих экскурсах в дикую природу и просил советов.

Средств на жизнь большой семьи постоянно не хватало. Литературная деятельность, какой напряженной она ни оказывалась бы (наряду с «Жизнью животных» он опубликовал еще пять книг и сотни статей), не могла прокормить всех детей. И Брем все чаще стал выступать с лекциями по результатам своих поездок.

За иные выступления платили по 150 марок, и такого заработка не чурались даже всемирно известные докладчики. То был признанный способ зарабатывания денег весьма почтенными господами, в том числе и Бремом. Темы были любыми. Дарвинизм — пожалуйста! Антидарвинизм? Еще лучше! Публика воспринимала все эти темы с энтузиазмом.

Церковная реакция вовсю пыталась помешать его выступлениям в Австрии и Германии. Рудольф же, который считался приверженцем и покровителем либерального, прогрессивного крыла интеллигенции, больше не должен был находиться под влиянием вольнодумного ученого, да еще к тому же дарвиниста, не делавшего секрета из своих антиклерикальных взглядов и даже считавшегося масоном.

Пражский архиепископ кардинал Фридрих фон Шварценберг показал «Жизнь животных» с соответствующими комментариями самому императору Францу Иосифу. Под давлением окружения Рудольф был вынужден 10 октября 1879 года написать своему другу: «Я действительно с нетерпением жду встречи с Вами снова после столь долгой разлуки. Просил бы Вас нанести мне визит в ноябре, но не читать здесь лекции. Я устно изложу Вам причины, которые побуждают меня к этой просьбе, пока лишь скажу, что этим Вы избавили бы меня от многих неприятностей. Я уже много получил косых взглядов от представителей разных партий за мое отношение к науке». Свое общее отношение он выразил в несколько странном новогоднем приветствии конца 1879 года: «Пусть наступающий год развеет и обезвредит все заблуждения наших оппонентов».