Чтение онлайн

Один быстрый, ищущий, безнадежный взгляд, и она прочла свой приговор. Он знает все! Но в глазах его она не нашла ни раздражения, ни злобы; разве только не было в них того озадаченного выражения, с которым Гэбриель обычно смотрел на свою жену. Он переоделся в рабочие штаны и рубаху; в одной руке он держал старательскую заплечную суму, в другой кирку и лопату. Не спеша он нагнулся, Опустил свое имущество на пол и, видя что она глядит на него в крайнем волнении, сказал виновато:

— В мешке, сударыня, одеяло и кое-что из старья, что я обычно с собой беру. Если у вас будут какие Сомнения, то могу развернуть. Но вы знаете меня, сударыня; я никогда не возьму ничего, что мне не принадлежит.

— Ты уходишь? — спросила она, и хотя сама не расслышала своих слов, они глухо отдались где-то в ее душе.

— Пожалуй, что да. Если вы не догадываетесь почему, сударыня, то можете узнать об этом от того же человека, что и я. Думаю, следует сказать вам, пока я не ушел, что вины тут не было ни моей, ни его. Я сидел утром у себя в хижине, в старой хижине.

Ей показалось, что она знает о случившемся уже очень давно. Все было так просто, так обыкновенно.

— Так вот, был я у себя в хижине, услышал голоса, выглянул и вижу, что вы беседуете с каким-то незнакомцем. Вы знаете меня, сударыня; я не из тех, кто подслушивает разговоры, которые их не касаются. По мне вы могли бы там беседовать сколько вздумается, но я заметил, что какой-то человек прячется за деревьями, подслушивает, шпионит. Я пригляделся и узнал его; это был мексиканец, которого я лечил от ревматизма с год тому назад. Я направился к нему; он, завидев меня, попытался бежать. Но я схватил его, и ему пришлось… пришлось остаться.

В легком движении руки, которым стоявший перед нею исполин сопровождал свою речь, было столько спокойствия и бессознательного благородства, что миссис Конрой, хоть гнев и закипал в ней, осталась недвижной и безгласной. Опомнившись, она промолвила (вслух ли, про себя ли — это она и сама точно не могла бы сказать): «Если бы он любил меня по-настоящему, он не оставил бы того в живых».

— Не стану вам рассказывать, сударыня, о чем этот человек поведал мне, пока я держал его, чтобы он не вырвался, как бешеный зверь, и не бросился на вас и на незнакомца. Поскольку вы знакомы с ним больше, чем я, то и сами сумеете догадаться, а что он сказал правду — я вижу по вашему лицу. Следовало бы мне, конечно, и самому кое до чего додуматься по разным признакам, которые я давно уже наблюдаю, да нет у меня нужной твердости характера.

Тут он поднял руку ко лбу и движением могучей ладони как бы стер все заботы и треволнения, терзавшие его. Потом вытащил из нагрудного кармана какую-то бумагу.

— Вот составил я документ для юриста Максуэлла. Все, что значится здесь на мое имя, и все, что мне следует получить в дальнейшем, я переписал на вас. Этот мексиканец говорит, будто имущество, принадлежащее Грейс, принадлежит и мне; но я не согласен. Пусть Грейс, если она когда-нибудь придет сюда, сама за себя решает; но, сколько я знаю свою сестру, сударыня, она не прикоснется к этому имуществу и пальцем. Мы простые люди, сударыня, — я не стану, конечно, выдавать себя за достойного представителя своей семьи, — малообразованные, конечно, ничем не примечательные, — но еще не родился такой Конрой, который позарился бы на чужие деньги или взял бы из общего котла больше, чем на одежду и на харчи.

Впервые за все время он излагал ей свой взгляд на жизнь, диктовал свою волю; и хотя он ничем не пытался выказать свое превосходство, каждое слово его дышало глубоким достоинством, внушало почтение. Закончив свою речь, он нагнулся, поднял инструменты и суму и повернулся, чтобы уйти.

— Ты ничего не забыл здесь? — спросила она.

Он поглядел ей прямо в глаза.

— Нет, — ответил он кратко. — Ничего.

Ах, если бы только она посмела нарушить свое молчание. Если бы у нее хватило духу сказать, что он оставляет здесь крохотное существо, которое все равно ему не забрать с собой… Ее слова пробудили бы в нем мужскую гордость, жалость, милосердие, ибо никто не вправе пренебрегать столь юным и беспомощным созданием. Но она молчала. Не прошло еще и часу, как она покорила своим красноречием человека, которого не любила, которому была неверна; сейчас она молчала. Впервые в жизни захваченная любовью, безнадежной страстью, эта лицедейка утратила простейшее искусство притворства, свойственное ее полу. Она даже не сумела прикинуться равнодушной. Она молчала. Когда она подняла глаза, его уже не было.

Впрочем, нет. У входной двери он остановился и, помешкав немного, несмелыми шагами направился назад. Сердце заколотилось у нее в груди, потом замерло.

— Вы спросили меня, — сказал он нерешительно, — не забыл ли я чего? Если не возражаете, я хотел бы кое-что сказать. Когда мы собрались уезжать за границу, я уговорился с вашей служанкой, что она будет жить здесь; не спросясь вас, я оставил ей немного денег и дал поручение. Я велел, если придет моя дорогая девочка, моя сестренка Грейс, приютить ее, отнестись к ней сердечно и немедля сообщить мне. Может быть, это чрезмерная смелость с моей стороны, но я просил бы не выгонять бедную девочку; она ведь ни о чем не знает; она будет думать, что дом мой. Вам не нужно притворяться перед нею, не нужно и рассказывать, какого дурака я свалял; только приютите ее и пошлите за мной. Мой адрес будет у юриста Максуэлла.

Боль, которую он причинил ей, вывела ее из оцепенения. Резко рассмеявшись, она поднялась с места.

— Все будет сделано, как ты сказал, — ответила она, — если только… если… — она помедлила, — …если я останусь здесь.

Но он ушел и не слышал конца ее фразы.

Рамирес не получил от своей мести того удовлетворения, какого ожидал. В приступе злости он взорвал свою бомбу раньше срока и, как казалось ему теперь, едва ли не впустую. Гэбриель нисколько не был сражен его сообщением; даже не побледнел, не переменился в лице. Если он так спокойно принял весть, что жена обманула его, кто знает, он может оставить все как было, без последствий. Рамиреса мучила также мысль, что так смело задуманное им разоблачение миссис Конрой много потеряло от того, что было вырвано у него насильно, под действием грубой физической силы. А хуже всего было то, что пропала возможность сперва лишь пригрозить изменнице, запугать ее, поставить на колени. Да, его великолепный план мести свелся фактически к трусливому выпаду; так тайный убийца, прикончив врага во тьме, из-за угла, лишен радости покрасоваться перед его гаснущим взором, насладиться его последними муками.

Как будто мало было ему этих терзающих мыслей, у Рамиреса вспыхнуло новое страшное подозрение касательно переводчика Перкинса. К Гэбриелю Рамирес испытывал то подозрение, которое удачливый любовник всегда испытывает к законному мужу своей зазнобы. Перкинс же, как и всякий соперник помимо законного мужа, вызывал в нем муки ревности. Катастрофа, которую он вызвал, может легко оказаться губительной не только для ее мужа, но и для него самого. А что, если они вдвоем, совместными усилиями, бросят эту женщину в объятия третьего? Обуреваемый низменными чувствами, свойственными людям его сорта, Рамирес лихорадочно мерил шагами свой крошечный номер в «Великом Конрое». Он мучился мыслью, что осуществил задуманную подлость не самым выгодным для себя образом.

Будь что будет, он должен ее повидать! Немедленно! Он скажет, что ему известны ее шашни с переводчиком. Он скажет ей, не таясь, что это он написал анонимное письмо, он подделал дарственную грамоту, он…

Стук в дверь привел его в себя. Вошла мисс Сол, скромная, робкая, застенчивая. Склонная по натуре к практическим выводам, мисс Сол не сомневалась, что крайнее волнение молодого иностранца можно объяснить только одним — роковой страстью к ее особе.

— Обедать кончили уже с час назад, — сказала эта стыдливая дева, — но я кое-что для вас припасла. Вчера вечером вы спрашивали меня про Конроев. Есть новости. Гэбриель приходил, спрашивал юриста Максуэлла, а тот укатил в Сакраменто, хотя, прямо скажу, он у нас постоянный жилец и близкий друг Сью Маркл.

Но мистер Рамирес нисколько не заинтересовался сейчас Гэбриелем.

— Не скажете ли вы мне, мисс Кларк, — сказал он, любезно демонстрируя ей свои зубы, — где находится в настоящее время сеньор Перкинс?

— Кто? Этот лоснящийся господин, похожий на перелицованный альпаговый сюртук? — спросила Сол. — Поглядишь на него, просто с души воротит! — добавила она с чисто женским тактом, желая показать Рамиресу, что ему не следует ревновать ее к этому человеку. — А кто его знает, где он; да и какое мне до него дело? Сегодня с утра не появлялся. Должно быть, гуляет в лесу на холме Конроя. Могу, правда, сказать, что он велел погрузить свой чемодан на уингдэмский дилижанс сегодня вечером. Вы что, не с ним ли собрались?