Брежнев
Шрифт:
Похоронили Кулакова 19 июля у Кремлевской стены. Руководил церемонией член политбюро Андрей Павлович Кириленко. В отсутствие Брежнева и Суслова он остался в Москве на хозяйстве.
Горбачев против предсовмина
Петр Родионов, второй секретарь ЦК компартии Грузии, вспоминал, что на пленуме ЦК в декабре 1969 года фактически критиковали правительство, хотя формально говорили о Госплане. Первый секретарь Алтайского крайкома Александр Васильевич Георгиев кричал, как будто он на митинге.
Георгиев в юности окончил сельскохозяйственный техникум, в марте 1961 года его назначили первым секретарем крайкома, и он занимал этот пост семнадцать лет – до самой смерти в апреле 1976 года.
Слыша такие речи, Косыгин нервничал, но не выступил в защиту правительства. Поручил ответить Байбакову. Тот был человек закаленный. В 1944 году, когда Байбакова назначили наркомом нефтяной промышленности, его вызвал Сталин. Когда разговор был закончен, Сталин вдруг его спросил:
– Вот вы – такой молодой нарком, скажите, какими свойствами должен обладать советский нарком?
– Знание своей отрасли, трудолюбие, добросовестность, честность, умение опираться на коллектив, – начал перечислять Байбаков.
– Все это верно, товарищ Байбаков, все это очень нужные качества. Но о важнейшем качестве вы не сказали.
Сталин подошел к нему. Байбаков пытался встать, тот остановил его, коснувшись чубуком трубки его плеча:
– Советскому наркому нужны прежде всего бычьи нервы плюс оптимизм.
Этого у Байбакова было в избытке. Косыгин тоже прошел сталинскую школу, но от природы был более уязвимым для атак. В брежневском окружении этим пользовались.
На политбюро Косыгина обычно критиковал Кириленко, занимавшийся в ЦК промышленностью и по праву старого друга Брежнева претендовавший на особое положение. Андрею Павловичу Косыгин отвечал резко, иногда зло.
Главу правительства сильно не любил еще один друг Брежнева, Дмитрий Федорович Устинов. Приезжая к Леониду Ильичу, не стесняясь в выражениях, говорил, что он думает о Косыгине. Тут сказывались личные отношения, соперничество.
В марте 1963 года указом президиума Верховного Совета был образован Высший совет народного хозяйства СССР как главный государственный орган по руководству промышленностью и строительством, подотчетный правительству. ВСНХ подчинили все промышленные и строительные госкомитеты, в том числе госкомитеты по оборонной технике, по авиационной технике, Госплан, Госстрой…
Главой ВСНХ стал Устинов. Он немедленно начал делить с Косыгиным полномочия в свою пользу. Да еще Хрущев, уезжая из Москвы, поручал Устинову председательствовать на заседаниях правительства. Это раздражало и обижало Косыгина.
Когда Устинов (при Брежневе) стал секретарем ЦК по военным делам, он полностью замкнул на себя оборонную промышленность. На оборону работали и гражданские министерства, тут интересы Косыгина и Устинова постоянно сталкивались, и глава правительства вынужден был уступать.
Академик Гурий Иванович Марчук поинтересовался у Косыгина, почему не создается специальное министерство вычислительной техники. Алексей Николаевич ответил, что вопрос не раз ставился на политбюро, но Дмитрий Федорович – против. Устинов говорил, что невозможно выделить производство вычислительной техники из всего оборонного комплекса, да и не нужно этого делать.
И Михаил Сергеевич Горбачев, только-только избранный секретарем ЦК по сельскому хозяйству, сразу же вступил в конфликт с Косыгиным, зная, что Брежневу это понравится. Правда, и Косыгин не симпатизировал Горбачеву.
Перед началом торжественной церемонии вручения наград космонавтам в сентябре 1979 года члены высшего партийного руководства собрались у входа в Екатерининский зал. Косыгин недовольно сказал:
– Вот нам, членам политбюро, разослали записку сельхозотдела, Горбачев ее подписал. Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявить более жесткий спрос и выполнить план заготовок.
В ответ на это Горбачев, который всего год был секретарем ЦК, позволил себе прилюдно атаковать члена политбюро. Жестко ответил, что, если председатель Совета министров считает, что отдел ЦК проявил слабость, пусть поручит вытрясти зерно своему аппарату и доведет продразверстку до конца.
Воцарилась мертвая тишина, вспоминал Горбачев. Такой выговор старшему по чину был невиданным делом. Но Михаил Сергеевич прекрасно знал расклад в политбюро. Брежнев сам постоянно давал понять, что он не доволен правительством, правительство не справляется, Центральному комитету приходится подменять Совет министров. Это было скрытой формой критики Косыгина.
И после церемонии Брежнев позвонил Горбачеву.
– Переживаешь? – спросил сочувственно.
– Да, – ответил Горбачев. – Но дело не в этом. Не могу согласиться с тем, что занял негосударственную позицию.
– Ты правильно поступил, не переживай, – сказал Брежнев. – Надо действительно добиваться, чтобы правительство больше занималось сельским хозяйством.
Через два месяца Горбачева повысили в партийном звании. Ему позвонил Суслов:
– Тут у нас разговор был. Предстоит пленум. Есть намерение укрепить ваши позиции. Будем рекомендовать вас кандидатом в члены политбюро.
27 ноября 1979 года, на пленуме, Горбачев поднялся еще на одну ступеньку в партийной иерархии.
Упразднение совнархозов, восстановление министерств и традиционной партийной структуры имели один важный негативный результат: партийные комитеты в полной мере восстановили контроль над промышленностью и сельским хозяйством, отчасти утерянный при Хрущеве.
При Брежневе аппарат ЦК практически дублировал структуру правительства. Каждой отраслью занимался отдельный сектор. Руководитель отдела ЦК был хозяином в своей отрасли. Он вызывал к себе на Старую площадь не только министров, но и заместителей председателя Совета министров.
«Реформу начали откровенно и резко скручивать в конце шестидесятых, – вспоминал Николай Иванович Рыжков, будущий глава советского правительства, работавший тогда на Уралмаше. – Внизу, на производстве, это чувствовалось особенно отчетливо и больно: только вздохнули, как кислород опять перекрывают… Те, кто сразу усмотрел в экономических преобразованиях угрозу политической стабильности, только повода дожидались, чтобы эту реформу придушить. И повод нашелся. Весна 68-го, Пражская весна не на шутку перепугала столпов и охранителей догматической идеологии».