Чтение онлайн

Это еще в палате.

А когда на столе очутился и мне прямо в спинной столб вогнали большой укол, так и вовсе от меня половина осталась. Верхняя есть, хотя и слабо за нее держусь, а нижней как не бывало. Просто как будто ниже пояса у меня пустое место.

Лежу, врачишка мой с ассистентом где-то там далеко-далеко в этом пустом месте ковыряется, пилит, долбит, и все время что-то объясняет, и велит мне в телевизор смотреть, чтобы я знал, что он делает. А я в телевизоре ничего разглядеть не могу, но мне и неохота за этим наблюдать, а охота продолжать свои мысли, и он меня своими приказами только отвлекает.

…Вот говорят, у каждого человека есть свое «я», и пока он жив, оно всегда при нем находится. Я так понимаю, что это «я» и есть его душа. Но считается, «я» – это нехорошо, ячество раньше называлось, а проще сказать, эгоизм. И с этим своим «я» высовываться нечего, нужно его подавлять, отказываться от него в пользу других, в школе, помнится, училка всегда твердила: Чериковер, не забывай, «я» – последняя буква в алфавите. И еще присказка была: «Я равняется свинья». Это что же, значит, душа моя – свинья? Душу свою подавлять надо? От души отказываться? Это даже ни по какой религии так не получается.

Но вот что интересно: что это там на столе лежало под влиянием лекарств? Разве я помнил, что я это я? Ничуть не похоже на меня. Постороннее какое-то тело, да и то всего половина, а я отдельно…

Я иногда удивляюсь, как это получилось, что я – это я. Не то чтобы я какой-нибудь уж очень особенный, но есть коренная разница между мной и всеми другими людьми. Потому что во всем мире я один-единственный меня изнутри чувствую. Именно я смотрю на себя и на весь свет изнутри, а все остальные и всё остальное находится снаружи. Словно я в клетке сижу, а все прочее на воле гуляет.

А тут под влиянием химии мое «я» пошло гулять свободно, зато другие в своих клетках сидят и на меня изнутри смотрят… И выходит, что все это «я» исключительно зависит от химии.

…И вовсе они на меня не смотрят, а на телевизор и заняты своим делом, а я своим…

Другие, ясно, так же про себя считают, что они это они, но про меня чувствую только я один. И вот как же это, что из всех миллионов-миллионов людей, которые из меня могли получиться, из меня получился именно я? Почему я родился именно в форме меня, а не кого-нибудь другого, когда выбор такой огромный? Говорят – игра случая. Но это с каждым так, и, значит, все люди – игра случая. И вообще всё. Примириться с этим трудно, и на этот предмет и появился Бог. То ли его человек просто выдумал себе для утешения, а то ли и в самом деле «игра случая» это он и есть?

– Ты спишь, что ли? – мой доктор Сегев говорит. – Не спи, а разговаривай, что чувствуешь.

И сразу мое «я» обратно в мои полтела влетело. Так мне стало досадно!

– Ничего не чувствую, – говорю и жду, чтобы отстал. – Все нормально.

Вот жалость, больше никак не получается. Отделиться больше не могу. Видно, химия начала уже потихоньку ослабевать. А он мне:

– Тогда смотри, сейчас самое главное будем делать.

Эти хирурги ужасные похабники. Люди по большей части проходят операции под общим усыплением и не знают, как хирурги в бессознательном состоянии над ними измываются. Он еще в самом начале что ассистенту сказал? Вообще-то, говорит, я больше сзади люблю в них входить, удовольствия больше, но тут придется спереди, его на живот не положишь. А теперь говорит мне:

– Видишь, у тебя головка сустава чуть не напрочь отскочила. Если тебя не прооперировать, то и само со временем срастется, но ходить уж вряд ли будешь. А я сделаю, что ты у меня завтра встанешь.

Завтра! Ладно, надо же человеку похвастаться. А он дальше.

– Вот, – говорит, – я тебе вот этот штырь титановый вставляю, сейчас шурупами затяну, и порядок. – И прибавляет: – Пока на столе, давай, что еще починить?

Может, в него тоже штырь вставить?

И догадываюсь, что он на мой колокольчик там внизу показывает.

– Смотри, – говорит, – какой он у тебя скукоженный лежит.

Скукожишься тут!

– А я, – говорит, – вставлю титановый штырь, и будешь ты постоянно в боевой готовности.

Да серьезно так говорит, а сам что-то делает. Шутит, конечно, но мне даже в шутку страшно вспомнить, как я пацаном постоянно в боевой готовности ходил!

– Ладно, – говорю, – доктор, затягивайте быстрей свои шурупы, а то я уже что-то чувствовать начинаю.

– Врешь, – говорит, – ничего ты не чувствуешь.

И чем-то где-то там по мне постукал. Я звук услышал, а чувствовать действительно ничего не чувствую.

– Это я, – говорит, – уже по нему стучу. Видишь, какой твердый стал?

Инструменты бросил, зашивать оставил ассистенту.

Снимает перчатки, и слышу, он ногой раз-другой по полу шаркнул, что-то маленькое гоняет, потом поднял и говорит ассистенту:

– Это до каких пор в стерильном помещении будет валяться всякая дрянь?

Ассистент глянул и говорит:

– Наверно Таделы дочка уронила, уборщицы нашей эфиопской, она часто девчонку с собой на работу приводит.

Я все это равнодушно слушаю, от дури стал уже немного отходить и даже подташнивать начало. Лежу носом кверху, внизу и по бокам ничего не вижу. Сегев говорит злобно, совсем не похоже на моего веселого врачишку:

– Скажи ей, никаких детей в операционной! Этого только не хватало.

И бросает что-то на поднос с кровавыми операционными отходами. Об металл звонко стукнуло.

И как стукнуло, мне сразу в башку ударило. Я ведь как лежал в палате с бессознательно зажатым кулаком, так и в операционную поехал. А в кулаке он, мой Красненький. И все время так держал, кулак даже судорогой свело, я и не чувствовал. Но разжимаю – пусто!

– Доктор, – кричу и пытаюсь поднять голову, – доктор, что вы там нашли?