Бронепароходы
Шрифт:
— Ту связь трудно счесть изменой, Катюша, — заметил Роман. — Мы с тобой были далеки друг от друга и не представляли, случится ли встреча.
Конечно, Роман был прав. Он всегда был прав — и его неопровержимая правота теперь отталкивала Катю. Папа — главный мужчина её жизни — часто оказывался неправым, например, когда бросил её маму ради другой любви, но это почему-то и делало папу настоящим человеком, которому можно верить.
— Мы взрослые люди, — мягко продолжал Роман. — Я — мужчина. У меня есть определённые потребности. Порой можно уступить им.
Умом Катя принимала его доводы, а душой — нет. И причиной была именно тётя Ксения. Кокетливая и чувственная тётя Ксения, вышедшая замуж за мужчину в годах, имела, видимо, немало адюльтеров… Но Роман разрушил милую детскую сказку о доброй тётушке, которая с Катей была куда более ласкова, чем мама, и вместе со сказкой разрушилось и что-то другое.
А Роман верил, что ещё немного — и он принудит Катю к покорности.
— Я не хочу осуждать тебя, Катюша, но ты ведь тоже в некотором смысле изменила мне. Моя измена безвозвратно осталась в прошлом, а твоя…
Роман не закончил.
Катя едва не выронила платок. Она уже не пыталась размышлять — её душу до края мгновенно переполнил гнев. Пускай Роман прав хоть тысячу раз — есть какой-то предел, перешагивать который — низость!
— Я не желаю больше тебя видеть, Рома! — тихо выдохнула Катя.
В это время на палубе от восторга по-девчоночьи визжала Стешка: в гидроплане, приводнившемся возле их буксира, действительно находился лётчик Свинарёв! Задрав на лоб очки-«консервы», он махал из кабины рукой.
Лодка Серёги Зерова ткнулась в поплавок гидроплана. Свинарёв спустил к Серёге второго пилота — раненого, потом сам выбрался на нижнее крыло и, неуклюже протискиваясь между стойками, перелез в лодку.
На «Лёвшине» его встретили как брата: жали руку, смеялись, обнимали, хлопали по широкой кожаной спине. И Свинарёв тоже улыбался и жал руки — он рад был этим речникам, ради которых в прошлом году встал к пулемёту, когда «Лёвшино» рванулся на гибельный таран вражеского буксира.
— Сеня… Сергей… Паша… Митя… Иван Диодорыч… — Свинарёв помнил всех. — Я ещё третьего дня при налёте вас определил, товарищи, хотя и броню вы сняли… Думал, как приветствие вам оказать, дак с высоты бесполезно…
Стешка повисла у Свинарёва на шее и целовала его куда-то в ухо.
— Степанида Лексеевна, вокруг ротозейство общественное… — смущённо бормотал Свинарёв. — Я тоже о вас подразумевал значительно…
Второго авиатора уложили на лавку. Яшка Перчаткин, ужасаясь, стащил с него куртку, мокрую и тяжёлую от крови, а штурвальный Дудкин дрожащими руками совал к серым губам раненого кружку с водой.
Иван Диодорыч оглядывался на «Кент». Решительно дымя трубой, «Кент» разворачивался, чтобы подойти к «Лёвшину».
— Слышь, военлёт, — окликнул Свинарёва Иван Диодорыч, — за вами моряки лезут. Садись в лодку и греби к берегу, иначе в плен попадёшь.
Стешка ошарашенно посмотрела на Нерехтина, потом на «Кент».
— Беги, родименький! — сообразив, взмолилась она.
— Беги, дружище! — сказал и Серёга Зеров. — На берегу не словят!
Свинарёв ласково погладил Стешку по голове.
— Нельзя, товарищи хорошие, — сказал он. — Сознательность не позволяет. Как я своего революционного соратника оставлю?
— Дурак! — с досадой бросил Иван Диодорыч.
Свинарёв чуть отстранил Стешку, расстегнул сумку на боку и достал служебную планшетку в обложках из толстой кожи.
— Возьмите, Степанида Лексеевна. — Он протянул планшетку. — Послание вам писал вчера, найдёте там в страницах… При изъяснении на письме я по отдельности ослаблен, однако ж общий обзор поймёте сердечным участием…
Стешка кусала губы и цеплялась за куртку Свинарёва. Взгляд её плавал в слезах. Как же так — только прилетел, и сразу отнимут?!
Громада «Кента» придвинулась вплотную, и дым канлодки потянуло над палубой «Лёвшина». Железной скулой «Кент» гулко брякнул в кранец — в обрубок бревна, привязанный к борту. Британский матрос что-то крикнул по-своему, но и без перевода было понятно, что он требует принять швартов.
С «Кента» на «Лёвшино» через фальшборты по-спортивному пружинисто перескочил молодой офицер в британской форме; он придерживал фуражку.
— Лейтенант Дмитрий Уайт, — представился он, — начальник разведки оперативного отдела. Я беру под арест пилотов гидроплана. Надеюсь, мне не придётся применять силу, господа?
— Я сдаюсь, — ответил Свинарёв. — Команду не трогайте.
Стешка сдавленно зарыдала. Свинарёв обнял её за плечи, прижал к себе и поцеловал в макушку. Лейтенант Уайт удивлённо хмыкнул.
— Вот закончатся битвы за свободу пролетариата, и мы по всем правилам объединимся, — шепнул Свинарёв Стешке. — Обожди немного, любезная…
— Переходите на «Кент», — распорядился Уайт. — Раненого мы вынесем.
Свинарёв грузно полез через фальшборт.
В толпе речников вдруг появился Горецкий с небольшим чемоданом.
— Здравствуй, Митя, — сказал он. — Я тоже к вам переселяюсь. — Он шагнул к фальшборту, но помедлил и обернулся к Нерехтину: — Иван Диодорович, Катю я доверяю вашему попечению. Позаботьтесь о ней, прошу.
08
— Ну хватит, не плачь, — с досадой попросил Алёшка. — Хочешь, завтра начну тебя грамоте учить?
Стешка, оказывается, была неграмотной. Вечером она затащила Алёшку к себе в каюту и заставила читать ей письмо Свинарёва из планшетки, а сама сидела на койке, слушала, закрыв лицо руками, и тихо, безутешно рыдала.