Чтение онлайн

Утром Янка почувствовала себя лучше. Вчерашние слезы вытравили из нее горечь минувших дней, нервы успокоились, и сердце наполнилось печалью.

Залеская прислала письмо с просьбой одолжить ей посуду; сегодня наверняка к ним приедут ее долгожданные богатые родственники.

Пять минут спустя прибежала она сама.

— Я давно собираюсь к вам. У меня созрел великолепный проект! Только, ради бога, панна Янина, никому ни слова, ладно? — Она бросилась к Янке на шею и расцеловала ее. — Шесть пар ножей и вилок, — заговорила она тут же, — в общем, целый комплект вместе со столовым бельем. Муж как получит жалованье, сразу же поедет в Варшаву и купит. Так вы никому не расскажете об этом проекте?

— Пока я еще ничего о нем не знаю, — сухо ответила Янка. Залеская стала ей уже надоедать.

— Я написала кузену, чтобы он постарался устроить мужа в Варшаве, в дирекции; кузен — человек влиятельный и к нам очень расположен, — тут она опустила голову. — Если это удастся, муж сможет в свободные от службы часы брать уроки пения.

— Зачем? — бросила Янка с неудовольствием и почти гневно.

— Панна Янина, у него великолепный голос, он мог бы сделаться певцом, если бы только учился, а я тем временем приобрела бы известность. Сначала выступила бы в Музыкальном обществе, потом дала бы концерт в ратуше, заработала бы на учение мужа за границей.

— Вы это серьезно? — спросила Янка резко. Ее раздражали глупая вера Залеской в успех и ее наивный оптимизм.

— Совершенно серьезно. Что же вы видите в этом невозможного? — спросила Залеская испуганно.

— Не спорю, у вас талант, — Янка не могла сдержать презрительной улыбки. — Но в Варшаве, где столько своих и иностранных знаменитостей, которые постоянно борются между собой за успех, трудно поверить, что вам удастся пробиться. Ведь вы знаете этот мир, знаете те неимоверные препятствия, которые надо преодолеть, ту исключительно трудную и вместе с тем безуспешную борьбу, которую надо вести, прежде чем добьешься чего-нибудь: и, несмотря на все это, вы хотите идти туда! Предположим даже, что кузен, — она подчеркнула это слово, — устроит вам концерт, который будет иметь успех; кузен знает, как надо взяться за дело; но что дальше?

— Стану работать, добиваться признания.

— А в результате выйдет так, что ваш муж будет беспрерывно учиться, а вам придется страдать, страдать, страдать до самой смерти, — с убеждением возразила ей Янка.

— Возможно, но по крайней мере я буду страдать в том кругу, о котором мечтаю и без которого больше не могу жить. — Слезы потекли у Залеской по щекам. — Ведь вы не знаете, как ужасна бесцельная жизнь здесь, в провинции; к тому же мы очень бедны: крошечного жалованья мужа едва хватает, если б не помощь кузена, мы бы голодали. Я рассчитываю хоть на некоторый успех мужа на сцене и мой на эстраде; вместе станем зарабатывать больше. Да в конце концов, наш кузен…

— О да, вы станете богатыми и будете жить в тесной комнатушке на пятом этаже и обедать раз в два дня. Знаю я эту жизнь, вкусила удовольствия, которые дает искусство: я набросилась на него с такой жадностью, что поперхнулась.

— Панна Янина, зачем вы так говорите? Вы отнимаете у меня силы и веру в будущее, — с упреком сказала Залеская и заплакала.

— Потому что я знаю вас, вы бедная птичка, которая хочет перелететь океан, и я говорю — утонете. Мне кажется, голос вашего мужа вряд ли годится для сцены; для салона в Буковце его голос хорош, но не больше, таких миллионы. Мне жаль вас; у меня есть кое-какой опыт, и мне хочется предостеречь вас от ложного оптимизма, мне хочется, чтоб вы взглянули трезво, без энтузиазма, без заблуждений на свое будущее.

— Спасибо, спасибо вам, но я последую своему призванию, последую, — сказала с решимостью Залеская, вытерла слезы и, не прощаясь, вышла.

— Глупая гусыня, хочет завоевать мир и властвовать, — с насмешкой проговорила Янка. Ее рассердило то, что какая-то вертихвостка мечтает о том же, о чем раньше мечтала она сама, да еще и теперь мечтает. Она не видела у нее таланта, хотя чувствовала его в ней: сомнение острыми когтями раздирало ей душу. Янка принялась ходить по комнате. Да, да, так бывает на свете, какая-нибудь выскочка сумеет добиться всего и будет торжествовать, думала Янка, а она, отдав всю страсть души осуществлению заманчивой мечты, пролив столько слез, пережив столько разочарований, останется в глуши и выйдет замуж за мужика!

Она гневно отшвырнула стоявший на дороге стул: будешь рожать ему детей, смотреть за хозяйством, будешь жить среди тех, кто недавно оскорбил тебя; будешь улыбаться свекрови, старой мужичке, которая когда-то ходила вместе с кухаркой на барщину, будешь называть отцом старого пьянчугу, который шатается по окрестным кабакам, будешь женой этого хама Гжесикевича.

Она снова с яростью толкнула кресло, которое от удара отлетело к стене. Ей, ей придется так жить? Почему? Зачем? Ежедневно ходить с ключами у пояса, в стоптанных башмаках по хлевам, смотреть за удоем, сражаться с прислугой, принимать у себя всю эту банду дураков и кретинов, стадо гусынь и сплетниц, унижаться, лукавить, жить в постоянном опасении, что начнутся разговоры о ее прошлом, заботиться о том, чтобы ни один отзвук не достиг ушей почтенных добряков, иначе они смогут бросить ей в лицо — циркачка, комедиантка. О, так низко пасть, задушить светлые порывы, развеять мечты, духовно уничтожить себя и безропотно влачить ярмо будничной жизни?

— Нет, нет, нет! — крикнула Янка, забывшись, увлекшись этим бунтом, снова почуяв в себе силы. — Нет, пусть весь мир провалится, пускай рухнет все вокруг — все равно я пойду туда, куда хочу, буду дышать полной грудью там, где мне никто не скажет: нельзя, неприлично, запрещается!

Мысли ее, как вспугнутые ястребом птицы, вдруг разлетелись и закружились в хаосе каких-то образов, воспоминаний, красок, голосов; ее душа напряглась под напором могучего вихря и умчалась в желанный мир грез, полный солнца, подвигов, к яркой и свободной жизни.

Янка села и принялась размышлять.

— Пойду в театр, талант есть у меня, должен быть… Заберу свое приданое, чтобы не терпеть нужды, и пойду на сцену. — Так думала она вслух, и перед ней проносились лица людей, с которыми она познакомилась в Варшаве: бездарных артистов с их бесконечными ссорами, дрязгами, подлостью, низостью! Настоящая трясина, грязь, безнравственность, целый мир истеричек, ничтожеств — такими видела она их теперь. А публика, эта толпа Залеских, Гжесикевичей, Бабинских, Сверкоских, тупая, дикая толпа, ищущая в театре только развлечений и острых ощущений.

— Шуты, марионетки, скоты!.. Нет! Я уже перестала что-либо понимать! — воскликнула она, подавленная, не в силах побороть глубокое отвращение, которое вновь почувствовала к театру; но, несмотря на это, она решила уехать. Все равно куда, только бы скорей, пока Гжесикевич не успел сделать нового предложения. Об отце в эту минуту она не думала. Ей было немного жаль Анджея, она сама не знала почему, она чувствовала себя как бы виноватой перед ним.

Янка настолько погрузилась в свои мысли, что не замечала окружающих и весь следующий день была резка с людьми; особенно недружелюбно относилась она к Сверкоскому, который на прогулках вечно старался попасться на глаза, приходил к ним почти ежедневно, просиживал вместе с Анджеем целые вечера, играл с Орловским в домино, развлекал Янку своими дикими шутками с собакой, а иногда, согнувшись в три погибели, сидел на стуле, злобно молчал весь вечер и, почесывая бородку, сверлил своими желтыми глазами Гжесикевича.