Брут
Шрифт:
Однажды в трактире в Костельце-над-Черным лесом им удалась замечательная покупка. У трактирщика оказался старый граммофон и восемь пластинок духовой музыки, в том числе их старый полковый марш. Марши все были хлесткие, хоть и сильно заигранные. Услыхав их, они переглянулись, тотчас поняв один другого. Позвали трактирщика и спросили:
— Хозяин, пластинки не продадите?
— За сало я бы их отдал, — сказал хозяин, — или за сигареты. Или — за что дадите?
Наконец они их выменяли за старое одеяло, тоже казенное, и за чугунок шкварок, подработанных Фердинандом Кубалой у одной селянки-бобылки.
Все это они снесли в свой домик на колесах, заткнули жестяную трубу тряпкой и стали себе на радость крутить пластинку за пластинкой, а полковой марш — трижды. Потом надрались самогонки, которую трактирщик гнал из гнилой картошки, и вышли в холодную ночь под звезды, обнять друг друга.
— Карел, — начал Кубала, когда оба встали у забора, — интересно, Карел, что станет делать Простофиля, если ему пустить полковой марш?
— Не дури, — ответил Косина Карел. — Что ему делать? Лошади музыки не понимают.
— Карел, — сказал Фердинанд Кубала и тоскливо глянул ввысь, — я его знаю двадцать лет. Ты его не знаешь, Карел. Я его знаю…
Когда на сельской площади в Выжерках впервые грянула духовая музыка, Простофиля оцепенел. Белые кончики его ушей побелели еще больше, близорукий глаз заблестел, а ноздри затрепетали — так глубоко и взволнованно он задышал. Дети на карусели, скучавшие так, как можно скучать только на карусели, получили в этот день и за те же деньги, что всегда, удовольствия больше, чем смели мечтать.
Простофиля был весь переполнен сластью духовой музыки, как детский шарик газом легче воздуха; он едва не взвился, и огромная энергия, которую таит в себе духовой оркестр, заставляла и карусель мчаться с невиданной скоростью… все дальше и дальше. Этот дух, казалось, вселился и в деревянных карусельных лошадок.
«Барабанщик, — думал про себя Простофиля, — барабанщик Фердинанд Кубала, куда же ты смотришь? Почему не хватаешь барабан и не играешь вместе с ними? Чего ты запряг меня в эту непонятную штуковину? И почему не слышно пехоты, как она чеканит шаг, и кавалерии, как она идет на рысях? Почему здесь только кричат дети?»
Но Фердинанд Кубала о раздумьях такого рода не подозревал и понял только одно — Кавалетто клюнул. Он смотрел из окна своего домика на Простофилину ретивость, но она его нисколько не пронимала. И говорил себе, что подобный идиотизм трогает только у несмышленышей, а у старых лошадей он курам на смех. Потом для Простофили (и чего уж греха таить — и для Косины Карла) старый иллюзионист без иллюзий перевернул пластинку. А на этой стороне был полковой марш!
Через несколько минут прибежал запыхавшийся Косина, в восторге кричавший:
— Фердан! Он, балбес этакий, все время по сторонам глаза пялит. Он, дерьмец, оркестр ищет!
— Сам вижу, — ответствовал Кубала. — Это он готовится к параду. Вот погоди, пущу ему пластинку еще раз, опять то же будет.
— Ох, и стерва же ты, Фердан! — сказал Косина Карел, знавший, что он может себе позволить. — Ты даже тварь бессловесную, и ту вокруг пальца обведешь.
И оба любовно смотрели, как Простофиля весело бежит по кругу, как дети визжат, дела идут, контора пишет…
Вечером, когда все кончилось, Кубала старательно вычистил Простофилю скребницей, окатил его бадейкой холодной воды, потрепал за белые кончики ушей и сказал:
— Так что, Филя, Кавалетто мио, опять жить захотелось?
Но Простофиля спокойно жевал сено и ничего другого ему в этот момент не было надо. Ибо вечером лошадей обычно уже не волнует то, что было утром. Только странное беспокойство глодало его, словно где-то чесалось у него внутри, куда Филя не мог достать своим коротким хвостиком. В жизни он усвоил несколько вещей, и одной из них было таскать барабан за геликонами. А теперь здесь не было ни барабана, ни геликонов, но полковой марш гремел в наступающих сумерках над деревенской площадью.
Случалось, что музыку было видно, но она не играла. Однако никогда не бывало такого, чтобы она играла и ее не было видно.
«Где они, — говорил себе Простофиля, — куда идут? За какой угол свернули?» Он начал искать и без устали высматривал запропастившийся духовой оркестр. Еще никогда ни одна лошадь так часто и с такой обстоятельностью не озиралась вокруг себя. А поскольку, как все лошади, Простофиля видел плохо, достаточно было чему-нибудь заблестеть, как в нем сразу же вспыхивала надежда. Однажды это были окна в вечернем солнце, в другой раз — начищенная до блеска тарелка над вывеской парикмахера в Чешском Броде, в третий — эмалированная молочная фляга, блестевшая под затемненным уличным фонарем. Тысячу взлетов и тысячу падений пережил Простофиля в поисках призрачного оркестра.
На первый взгляд могло показаться, что эта лошадь счастлива, ибо у нее была цель и она шла к ней. Но какое же это счастье — искать сверкание геликона, а увидеть флягу под фонарем?..
В один из ярких солнечных дней, в самый канун весны сорок пятого года случилось так, что трактор, карусель, тир и домик на колесах повстречались на дороге с отступающими армиями фельдмаршала Шернера. Войско было довольно перепуганное — как полевые мыши, серое с лица и от безнадежного своего положения, покрытое пылью проигранной войны. Но на него еще возлагали надежды. Связные на мотоциклах, с щеками, раскрасневшимися чуть больше, чем обычно, — от ветра и оттого, что им приходилось иметь дело с высоким начальством, — носились по проселкам как предвестие оживления, которое еще может принести что-то неожиданное.
В высших штабах, наряду с прочим, было решено, что в эти особо тяжкие минуты повышенное внимание будет уделено военной музыке. Преобладало мнение, что война уже, очевидно, проиграна, но солдат, отступающий под музыку, еще не совсем потерян.
Восемь моторизованных духовых оркестров колесило на путях отступающей армии, наполняя дороги визгом труб, свистом дудок и треском барабанов.
Раза три машины с играющей военной музыкой проезжали мимо замызганного, обшарпанного заведения Фердинанда Кубалы.