Чтение онлайн

– Как увидел я тогда тебя, ну, помнишь, с коромыслом на косогоре, так и онемел, – начал Улис, устроившись поудобнее в постели. – Пол-Литвы исходил, а такой красавицы нигде не встретил, да и не чаял, что такие вообще на свете есть.

– Как бы не так… – проворчала жена. – А в кого превратилась?

– Об этом потом. А вот тогда… Тоже мне, сравнил – «веточка ракитовая»… Да у меня от одного твоего голоса сердце обмерло, во рту пересохло, стою и слова вымолвить не могу. Сама как шпулька, а глаза – луга просторные. Глянул я на ручки твои и подумал: ты только прикоснись, и я от счастья птицей в небо взлечу… Да что с тобой, Лина? Ты никак плачешь?

– В свое-то время так не говорил, что уж теперь…

– Да вроде раньше и слова не нужны были. Сама видела… Любовь и кашель, говорят, не утаишь, – вздохнул Улис. – Словом, найти-то я тебя нашел, а только было еще две закавыки. Знал я, что Вилимас и речист, и нраву веселого, многим нравится и до смерти того же хочет… Зато вторая загвоздка, потрудней, у нас с ним общая была: где эти несколько сот жениховских раздобыть? Родительские гнезда восстанием разметаны, а сами мы словно зайцы на гону… Вот я и решил: коли бог не поможет, к самому нечистому на службу наймусь, а только девушка эта будет моей. И, видать, дьявол неподалеку был: куда бы ни шел я, что бы ни делал, все тень какая-то в голове маячила. Чудилось, что нашептывает кто-то: «Ступай в полночь на болото и сделай так, как одна баба из наших мест делала…»

Вся дрожа, Лина перекрестилась, прильнула к Улису и спросила:

– А что она делала? Чего молчишь? Ну, говори же скорей!

– Не могу – он не велит.

– Как это не велит? Разве ты его видишь?

– Не то чтобы вижу, я его нутром чую…

– Может, ты не помолился на ночь? Перекрестись, милый, и ничего не бойся. Да и крестик у тебя на шее… Ну, и что же ты делал на том болоте?

– Что делал?.. Перво-наперво, портки закатал повыше. Трясина под ногами ходуном ходит, урчит… К тому же ночка – не приведи господь! Луна из-за туч то проглянет, то скроется, выглянет – и снова темень. Вокруг гикает, шебаршится кто-то. То ли стонет, то ли хохочет кто, не разобрать. И прямо из-под носа у меня образина крылатая – ух-ух-ух!.. С индюка, пожалуй, будет, только вместо перьев у него волосья какие-то торчат. Головка с кулак, уши огромные… Оскалился, как пес, – и нет его. Стою я, значит, ни жив ни мертв. А ты-то жива ли? – тронул он за плечо жену. – Слушаешь меня?

– Слушаю… – прошептала та, вся дрожа. – Кто это там у нас в ногах шевелится?

– Да это я, пальцем пошевелил. Бревно в лесу прямо на лапоть упало… Ноет, зараза.

– Не шевели, мне страшно.

– В другой раз меня на то болото и ружьем не загонишь. А тогда, если б ты только видела, так и потянуло в эту трясину непролазную, что хуже смолы в преисподней. Уцепился я за какую-то ветку колючую и давай кричать: «Эй, сатана! Коли ты мне поможешь, покажись или знак подай!» А как в третий раз крикнул, гляжу – два огонька блуждающие передо мной появились! Совсем близко, на ладонь друг от друга, светятся. Мерцают в темноте, ровно две дырки в мешке, а я уж соображаю, кто это… «За чем пожаловал?» – вроде спрашивает тот, хотя я голоса и не услышал. «Сам, поди, знаешь, – отвечаю, – что меня привело. Вешаться из-за Каролины не собираюсь, не надейся, даром душу тебе не отдам. А если поможешь мне с этой девушкой век свой рядом прожить, наполнишь вот этот картуз доверху деньжатами, тогда можешь брать меня на старости лет со всеми потрохами». Гляжу, огоньки эти злобно так – зырк-зырк – сверкнули… Головой затряс леший. До старости далеко, слишком долго ему ждать. Три года мне предлагает. Я ему о тридцати речь веду, а он – ни в какую. «И так никуда не денешься, – говорит. – Не получишь в жены Григайте, сам ко мне прибежишь…»

– О господи! Так ведь уж три года минуло! – испуганно проговорила Каролина.

– Счастье еще, что вспомнил я тогда про ту бабу. Она, хитрюга, тоже в сговор с лешим вступила, подсунула ему волос, курчавый такой… Вот и я вырвал три волоска и говорю: «Будь по-твоему, все равно другого выхода нет. Только сделай так, чтобы не пришлось мне под конец деньки последние на пальцах загибать, чтобы не знал я, когда пробьет тот последний… На вот тебе три моих волоска, через три года потихоньку и выпрями. А как будут они готовы, как иглы сосновые, распрямятся, тогда и хватай меня, брыкаться не буду…»

– Так он что, уже сейчас их распрямляет?!

– Похоже, уже начал…

– Боже милостивый! Лучше бы ты не говорил мне этого.

– Так ведь я и не хотел. Сама знаешь. Все собираюсь и все никак не схожу послушать – боязно как-то. У нас на том болоте по вечерам тиликанье раздавалось. Долго нечистому пришлось трудиться, покуда выпрямил. Но знай – он ведь у меня только один волос взял вместо трех! «Положи его на ладонь, говорит, и дунь. А деньги завтра найдешь. Обогни овин, зажмурься, повернись вокруг себя девять раз и копай». Так оно и случилось. Наткнулся я на кувшин, наполовину забитый глиной… Поэтому-то и лежу сейчас рядом с тобой. Не ведаю только, что со мной завтра будет: может, конь зашибет, то ли громом убьет или деревом придавит… Вдобавок ты меня пилишь: не люблю, не берегу… А что я еще могу тебе дать? Ничего.

Улис и не заметил, как сам себя разжалобил, голос его дрогнул, и Лина почувствовала, как на ухо ей капнула слеза. Он нащупал угол простыни, высморкался и снова обратился к жене, вконец растрогав ее:

– Не плачь… Поживем, пока живы. Грызться перестанем. Давай лучше жить в любви да радости.

Каролина хотела было поторопить мужа, пусть тут же сходит исповедаться, а еще собиралась спросить про ту ловкую тетку, что черта перехитрила, – как ей потом жилось… Но слезы мужа, его приветливые речи вызвали в ней такую печаль, такую нежность и желание повиниться перед ним за бабские попреки, что она, ни о чем не расспрашивая и ничего не говоря, лишь целовала, ласкала мужа, горько плакала, но все же была счастлива.

Погожее весеннее утро поразвеяло ночные страхи. Рассказ Улиса понемногу тонул в смехе и плаче проснувшихся детишек, в пару горячей картошки и будничном общении со скотинкой. В душу стали закрадываться даже кое-какие сомнения: не приврал ли муж? Но Каролина гнала их прочь, точно кур из сеней, потому что отныне все события, связанные со сватовством и замужеством, сплелись для нее в одну цепочку, начиная со дня их первой встречи и до той скупой мужниной слезы.

С прошлым все было ясно. Оно вызывало лишь любовь и сострадание к Улису. А вот как с будущим? Ведь нынче Каролина волей-неволей по сто раз на дню будет вспоминать, на что обречен из-за нее красавец муж. И притом не только на этой земле, но и там… ведь он навеки обрек на муки свою бессмертную душу! Ясно, Каролина постарается уберечь его от невзгод, да только все равно куда бы Улис ни поехал, куда бы ни пошел, она будет провожать его взглядом, словно в последний путь.

– Со временем обвыкнешься, – утешал ее муж. – Я ведь тоже свыкся.

– А сколько этого времени-то, господи, сколько его? Кто может знать?

– Так ведь никто конца своего не знает, – успокаивал жену Улис. – Все живут, не думая об этом, и радуются. А мы с тобой давай радоваться вдвойне.

И они радовались и любили друг друга совсем как тогда, во время Улисова «выздоровления». Но вот Каролина почувствовала, что ждет третьего, и страх за будущее так сильно сжал сердце, что пуще всех мужниных слов утешали ее сомнения, что все сказанное им – выдумка.

Однажды под вечер Каролина повесила на шею четки и, сказав матери, будто пойдет на могилку отца, отправилась на болото. Она то и дело испуганно вздрагивала, покуда не освоилась и не стала различать раздающиеся со всех сторон знакомые голоса: вон чибисы кричат, а вот это лягушки квакают, узнала она и хохот козодоя. Подул ветерок, и тут до нее донеслось еле слышное позвякивание. Видать, леший, решив не дожидаться захода солнца, упрямо распрямлял Улисов волос. Помолчит, – похоже, работу свою разглядывает, – и снова: дзинь-дзилинь…