Чтение онлайн

А произошло нижеследующее. Придя к власти, Орбис немедленно заявил, что ляжет на рельсы, если кому-нибудь из голов не будет позволено ходить по нужде. Ручаюсь, что после этого Орбис на людях не появлялся. Не исключено, что он действительно лег на рельсы. С тех пор вместо него выступаю я, именно мне приписывают свод законов в одной фразе: «От каждого по потребности, каждому по нужде». В результате главы живут по потребности, а головы вымирают по нужде. При мне же государственным гимном было объявлено двустишие, сочиненное в свое время пролетарским поэтом по имени Яков Разиня:

При этом вымирающие головы уверены, что я Орбис. Перемену в моей политической линии объясняют исключительно тем, что я перестал ходить по нужде, а хожу только по потребности.

Сам я озабочен только тем, сколько у меня двойников, и способны ли они заменить меня. Существенное значение при этом приобретает, конечно, голос. Еще на даче Софор наставники сказали, что мне нужно удалить гланды. Исправник в белом халате сделал мне небольшую операцию (дубинка оставалась и во время операции у него под рукой), и мой голос почти не отличается теперь от голоса Орбиса, хотя кое-кто среди голов и ломает голову над тем, почему голос у меня какой-то сдавленный. Это объясняют запоями, что действительно имеет место, но наших исправников тоже не следует недооценивать. Иногда во время телевизионного выступления я вздрагиваю. Многие головы и даже некоторые главы из низших думают, что у меня нервный тик. На самом деле, когда я отклоняюсь от заданного текста, меня сзади незаметно для зрителей ударяют резиновой дубинкой, и я сразу поправляюсь.

Но и у меня уже есть двойники. Если бы у меня их не было, я бы встревожился еще больше. Это значило бы, что от меня хотят отделаться, как от Лихаима. Не исключено, что среди моих двойников находится и сам Орбис Первый. Если это так, то, зная его характер харизматика, я могу предположить, что он рвется на мое место. Главная опасность заключается в том, что наставники в один прекрасный момент могут опять выпустить его вместо меня. Оснований для этого предостаточно. Головы вымирают с катастрофической быстротой. Что делать, если в ближайшем будущем останутся одни главы? Не выпустить ли Орбиса Первого, чтобы он снова разрешил ходить по нужде? Тогда мне одна дорога: назад в школу двойников. Физическое уничтожение мне не угрожает. Если у нас и дорожат кем-нибудь, то двойниками. Слишком дорого стоит подготовка полноценного двойника. Но если сейчас я получаю удар резиновой дубинки в среднем не чаще, чем раз в день, в школе двойников они посыплются на меня градом. Уж лучше было бы тогда как-нибудь исчезнуть, но я понимаю, что это невозможно. Прошли времена старцев федоров кузьмичей и царей-мучеников, чьи останки подделывают, чтобы их опознать. Вот почему я все чаще и чаще, когда возникает ситуация, непредусмотренная наставниками, повторяю: «Не царское это дело». Эта фраза принадлежит лично мне. Как-никак я историк по образованию, Помню, как в первый раз я получил за эту фразу полновесный удар резиновой дубинкой, но потом сами наставники стали сначала приписывать, а потом предписывать эту фразу мне. На нее вся надежда. Таков мой личный вклад в историю государства Сор. В будущем я могу получить больше или меньше ударов резиновой дубинкой. Других перспектив у меня нет. Правда, я утешаюсь мыслью, что мой прежний кумир великий харизматик Орбис Первый — всего только мой двойник. Но когда я выпиваю лишнее, мне приходит в голову, как будто я голова, а не главарь, крамольная мысль: что если Лихаим был прав и лучше ходить по надобности?

Виктор Артемьевич с удовольствием услышал в телефонной трубке знакомый голос, хотя знал, что разговор предстоит не совсем приятный.

— Как же, как же, Викентий Константинович, — откашлялся он. — Я в курсе, да вот беда: американцы заартачились; отказываются, вроде, от вашей Люли.

— Не Люли, а Лили, — поправил невидимый собеседник.

— Да, да, понимаю, — смущенно хмыкнул Виктор Артемьевич, — люля-кебаб и все такое… Но хрен редьки не слаще: совсем, было, купили, а теперь отказываются…

— От чего отказываются?

— Да от документации, от рекламации, от вашего изобретения, одним словом.

— И вовсе они не отказываются, Виктор Артемьевич. Они выдвигают встречные предложения.

«Уж кто всегда в курсе, так этот жох», — подумал Виктор Артемьевич, а вслух решительно парировал:

— Но они для нас неприемлемы, эти встречные предложения, нежизненны, как раньше говорили.

— Это почему же?

— Они предлагают наладить совместное производство Люлю на наших территориях.

— Лили! Ну и отлично. Что вас не устраивает?

— Налаживать негде.

— Как негде? Вы же закрываете Экспериментальный завод в Мочаловке. Чем закрывать, лучше переоборудуйте его под Лили. У людей будет работа, а у вас оборотные средства.

— Но у меня дача в Мочаловке.

— Продайте ее заблаговременно. Купите дачу по другой дороге.

— Значит, вы даже успокоить меня не пытаетесь?

— А вам нечего беспокоиться. Доллары есть доллары.

— Викентий Константинович! А воздух-то! Дышать ведь будет нечем от вашей Лили.

— А вы будете бить во все колокола, и американцам снова придется раскошелиться. В таких случаях они податливы. Особенно когда чувствуют себя виноватыми.

— Это же будет… что-то вроде подмосковного ада.

— Лучше экологический, чем экономический ад. А чтобы избежать худшего, возьмите к себе на работу сравнительно молодого специалиста, знающего к тому же Лили, так сказать, по себе.

— Кто же это?

— Любовь Платоновна, моя вторая жена. Она, кстати, сейчас не у дел. Американцев она возьмет на себя. Она же свободно говорит по-английски и по-французски.

— У нас у самих сокращение, но я подумаю.

— И думать нечего. Будем считать, что вы согласились. Не прогадаете.

Невидимый собеседник, не прощаясь, повесил трубку. В последних словах явственно слышалась угроза. «Лучше не связываться с ним, — подумал Виктор Артемьевич. — Он что-то знает. Всегда нос по ветру держал. А я в последнее время что-то и газеты не читаю».

Виктор Артемьевич взял со стола газету, раскрыл ее и не поверил своим глазам. Он снял очки, протер их, отложил в сторону, надел более сильные «рабочие» очки и вперился в заголовок. Да, в черной траурной рамке была напечатана фамилия Викентия Константиновича с его инициалами. Речь не могла идти об его однофамильце. Вне всякого сомнения, некролог был посвящен Викентию Константиновичу, известному химику, академику РАН, скончавшемуся в расцвете творческих сил. Но он только что, да, только что звонил Виктору Артемьевичу по телефону, Не слуховая же это галлюцинация? Или это звонил аферист какой-нибудь? Нечего сказать, положеньице. И посоветоваться не с кем, разве что с психиатром, но и это, пожалуй, преждевременно. А не лучше ли поступить так, как велит предполагаемый покойник? То есть позвонить этой самой Любови Платоновне? Осторожно выразить соболезнование, прозондировать почву, а там будь что будет. Виктор Артемьевич еще раз покосился на газету и набрал нужный номер.

Любовь Платоновна немедленно взяла трубку. Она откликнулась на осторожное соболезнование с приличной сдержанностью. Оказывается, Викентия Константиновича успели уже похоронить. Некролог в газете несколько запоздал. При других обстоятельствах Виктор Артемьевич повременил бы, руководствуясь непременным принципом: «Семь раз отмерь, один раз отрежь», но тут словно что-то подтолкнуло его: он решительно пригласил Любовь Платоновну на работу в свой отдел. Ожидаемого взрыва благодарности, естественного при растущей безработице, не последовало. Любовь Платоновна приняла приглашение как должное.