Булат
Шрифт:
– Тебе помочь? – подскочил трезвый и оттого еще более мерзкий Юсуф. Поддержал под локоть.
– Отойди, сам управлюсь! – рявкнул Афанасий и взмахнул рукой так, что мореход отлетел на добрую сажень. – И вы за мной не ходите, – обернулся он к мальчикам и девицам из прислуги. – Обойдусь.
Юсуф перевел его приказ издалека, страшась подходить к буйному князю. Прислуга отстала. Афанасий поднялся на крыльцо, распахнул дверь. Его качнуло, он навалился на косяк, отчего весь дом затрещал. Удержался на ногах с трудом. Прицелившись, бросился на дверь, распахнув, ввалился в темноту. Замер ненадолго, вспоминая, где покои дочки вождя. Вроде бы и вспомнил, своротил полку с горшками, пошел в ту сторону, не чувствуя, как хрустят под ногами черепки. Рванул на себя дверь. Казалось, от этого рывка вздрогнули все княжеские хоромы. Дверь, хрустнув засовом, повисла на одной петле. Распространяя вокруг сивушный дух, Афанасий ввалился в горницу.
Девушка была там. В неверном свете плавающего в плошке с жиром фитилька она смачивала в миске тряпку и оттирала с тела следы праздника. Увидев Афанасия, вскрикнула, попыталась прикрыться маленьким кусочком ткани.
Вот, значит, как – полыхнуло в голове купца – всем свои прелести кажет, и ничего, а мне – нет? Он шагнул вперед, заняв собой сразу чуть не полкомнаты. По стенам метнулись изломанные тени. Девушка попятилась. Афанасий схватил ее за короткие волосы и толкнул на ложе из мягкой травы. Навис сверху, вдыхая трепещущими ноздрями ее запах. Придавил тяжелым телом. Дернул за узел веревочный пояс, держащий порты. Взглянул в полные тоски и страха глаза.
И тут его словно по голове дубиной ударило. Хмель слетел, томление внизу живота сняло как рукой. Что ж я делаю-то? Насильничаю?! Господи, прости! Он отпрянул. Наступил ногой на миску, замахал руками, пытаясь обрести равновесие, сорвал со стены украшение из травы. Не рассчитав, влепился со всего маху в косяк, по нему выскользнул в дверной проем, ударившись головой о притолоку и окончательно сорвав с петель дверь.
Из соседней горницы выбежали служки, рассыпались по углам мелким бисером. Не обращая на них внимания, Афанасий прошел в свои покои, нараспашку открыл дверь и с размаху кинулся на ложе, зажав руками уши, чтоб не слышать шума затихающего праздника. Его жег стыд.
Глава двенадцатая
Утро принесло головную боль и новые переживания. Проснувшись, Афанасий долго лежал на кровати, уставившись в потолок и прижав руки к пульсирующим вискам. Как теперь быть, что делать? Как смотреть людям в глаза? Ведь то, что он вчера учинил… Ну, не учинил, но ведь собирался. Уже даже и порты чуть не снял. Да за такое его, пожалуй, стоило б и убить, как собаку. Лично он бы так и сделал, попадись сам себе за таким делом. Даже если б просто так. А если б дело касалось его сестры? Не то что убил бы, на куски руками порвал. О, господи!
В дверь опасливо постучали. Он не ответил. В дверь постучали снова, настойчивее.
– Ну, кто там еще? – спросил он недовольно.
– Это я, – раздалось из за двери. – Юсуф. Поговорить бы надо. И я тут водички принес.
– Входи, – разрешил Афанасий, тронутый его заботой. – А чего сам? Где слуги-то?
– Боятся тебя потревожить, уж больно грозен вчера был.
– Да уж. Сам удивляюсь, – пробормотал Афанасий, принимая из рук хоросанца сосуд с ключевой водой. Спросил осторожно:
– А что в деревне говорят про вчера?
– Простые деревенские ничего не говорят, спят все еще. А вот советники… Я подслушал разговор их между собой. Многого не понял, но одно уяснил – они хотят уговорить тебя нас всех казнить. То ли в жертву принести, то ли на охоте в качестве приманки львам скормить. Чтоб мы тебя не сбивали с пути истинного. Заметили, что я тебе пить не велел, шайтаны. А я ж хорошего хотел, чтоб греха на тебе не было.
– Греха?! А, ну да, – спохватился Афанасий. Для мусульманина питие – грех. А он может, еще вчера и свинины натрескался, кабанчики тут жирненькие водятся. Хотя чего это он, в самом деле? Иегова-то никому не запрещал свиное вкушать. – Так и что? – вернулся он к разговору.
– Уходить надо. А то ведь даже если ты повелишь нас не трогать, это их может не остановить. Прирежут во сне или с пальмы стряхнут и скажут, что случайно упал.
– Ну, не знаю… – протянул Афанасий.
– Ты что думаешь, если ты у них герой, так они тебе все простят? Нет, не простят. Ты тут чужак. Пока подвиги совершаешь, будешь в почете, а как только оступишься – все. Ты советника, сыночку которого шею свернул, когда видел в последний раз? Не помнишь? А я вот помню, и что с ним потом стало, видел.
– И что?
– Что-что! Глотка перерезана от уха до уха. В лесу валяется, падальщиками обглоданый. Наверное, ему старые обиды припомнили, он ведь многих притеснял, пока верховодил. Да и ты уже за несколько дней многим успел насолить.
– Так что ж делать-то? – спросил Афанасий в растерянности.
– Ты что, все мозги пропить успел? Говорю ж, уходить надо.
– Уходить, говоришь? – спросил Афанасий, пытаясь разогнать туман в голове. – А когда уходить-то?
– Да прямо сейчас, пока все дрыхнут после вчерашнего. Припасов и воды люди заготовили, оружия кое-какого добыли. Только нас и ждут.
– Когда ж вы успели-то? А, ну да, никто ж не пил, – Афанасий одним глотком допил оставшуюся в сосуде воду и поднялся на ноги.
Его качнуло. Из желудка к горлу подступил ком жгучей слизи. Юсуф поддержал вождя под локоть и одновременно остановил.
– Да стой ты, не в дверь. Не то слуги твои шум поднимут.
– А куда ж? – удивился Афанасий.
– Вот сюда, – улыбнулся Юсуф и жестом ярмарочного фокусника указал на стену.
Под его рукой стена дрогнула и поехала в сторону. Афанасий сморгнул, проверяя, не морок ли. Оказалось – нет, не морок. Большой кусок хлипкой стены тихо отъехал в сторону, обнажая путь к свободе.
– Пока все праздновали мы там подрезали веревки и обратно приставили на честное слово, – сказал Юсуф, любуясь замешательством купца. – Да не стой столбом, побежали.
С трудом собирая в кучу осколки разрозненных мыслей, Афанасий ощупал бока. Книжица тут, за пазухой. Мешочки на веревке под рубахой. Жаль, ее вчера не отдал починить, а то рукав драный полоскаться по ветру будет. Но теперь уж некогда. Нож на месте, сапоги залатаны, ничего его больше тут не держит. Что ж, прощайте, люди черноликие. Стараясь держаться ровно, он вышел в пролом.