Чтение онлайн

– Да, чтобы я стал крестным этой солдатской подстилки!? Нет! Не бывать этому!

Ромодановский снова усмехнулся, в глазах его мелькнула злоба и, он с силой перетянул царевича по спине своей тростью. Удар ожег Алексея, он охнул, и чуть было не расплакался, однако сдержался, а князь-кесарь прошипел:

– Замолчь, Алешка, и никогда так больше не говори. Мне Катька тоже не нравится, но может так статься, что она следующей царицей станет, и я Петру Алексеевичу ничего против этого не скажу, ибо верен ему аки пес, и ты должен быть таким же. Ты понял меня!?

– Да, Федор Юрьевич, я все понял.

– Вот и ладно, - Ромодановский повернулся к царевичу спиной и бросил: - Сегодня у тебя выезд будет, проедешься по Москве и храмам, будешь народу деньги раскидывать и говорить, как ты за русский люд радеешь. В словах своих не переборщи, ругай Кондрашку Булавина, говори, что Воронеж отбит, а вскоре и шведов разобьем. Про Мазепу и волжские города молчи.

– Ясно, - поводя битыми плечами, ответил Алексей, и уже в спину Ромодановского спросил: - Федор Юрьевич, а что с зятем твоим и моим дядей, Абрамом Федоровичем Лопухиным?

На мгновение князь замер на месте, и Алексей подумал, что тот сейчас вернется и продолжит учить его уму-разуму с помощью трости, но Ромодановский только вздрогнул всем телом и, не поворачиваясь, ответил:

– Признан изменником и казнен. И мой тебе совет, Алешка, не вспоминай о нем более.

– А как же дочь твоя?

– Другого мужа себе найдет, или в монастырь ей дорога ляжет.

Князь-кесарь покинул церквушку, а царевич снова вернулся к иконе, опять бухнулся на колени, и ради успокоения зашептал новую молитву:

– Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небесах, так и на земле. Хлеб наш насущный дай нам днесь; и оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Помоги Господи, защити раба твоего Алексея от всяческих бед и наставь меня неразумного на путь истинный...

Около получаса молился царевич, этим укрепил свой дух, и покинул домовую церквушку. Он вышел из порушенного строения и огляделся. Все те же самые запустелые кремлевские палаты, в которых сейчас ютятся сенатские департаменты, походная и мундирная канцелярии, соляная контора, камер-коллегия и несколько военных складов.

"Господи, укрепи!" - подумал Алексей и, в сопровождении Мухортова и преображенцев, направился исполнять обязанности болванчика-марионетки, которую дергают за ниточки невидимые во тьме кукловоды.

Армия донского войскового атамана подошла к Воронежу одновременно с войсками Кумшацкого и Мечетина. Передовые дозоры пластунов спокойно проникли за неохраняемую городскую стену, и убедились в том, что царских войск в городе нет. Долгорукий и Боур, сволочи такие, казнив около полутора тысяч пленных казаков и горожан, отступили к еще сопротивляющейся крепости Усмань, где засели несколько сотен низовых донцов. Такого маневра от майора и генерала никто не ожидал, и было непонятно, чем он вызван. Однако уцелевшие местные жители сообщили, что в городе не было продовольствия, а шедшие из Липецка обозы были разграблены запорожцами Беловода и бурлаками Павлова. Кормить солдат и драгун стало нечем, и царские полководцы решили взять Усмань, где хранились основные запасы разбитой Третьей казацкой армии.

В связи с этим, подчинив себе все войска, Кондрат направился за ними в погоню. По дороге к нему присоединилось несколько плутонгов из Первого Волжского стрелкового полка, которые партизанили в окрестностях, и вскоре объединенные казачьи силы достигли осажденной Усмани. Небольшая крепость все еще огрызалась огнем нескольких мелкокалиберных пушек и ружейной стрельбой, но конец ее был близок. Казаки Поздеева ждали помощи, очень на нее надеялись, и она успела вовремя. Царские войска, заметив передовые дозоры булавинцев, скоренько отступили, и стали готовиться к сражению, а наши полки деблокировали Усмань, и встали на отдых. Сражение должно было состояться в любом случае, и требовалось к нему подготовиться.

Ночью, на нейтральную полосу между двумя армиями выдвинулись пластуны, и началось веселье. Мастера скрадывания вчистую вырезали секреты и караулы утомленных боями и изморенных скудным пайком царских солдат, а после этого, подобравшись к оборонительным валам на берегу реки Усмань, всю ночь перекликались с солдатами.

– Эй, робяты!
– кричали наши.
– Бейте своих офицеров и к нам переходите! Нечего, за царя-Антихриста свою кровушку проливать!

– Ага, - отвечали им, - мы выйдем, а вы нас в кандалы и туркам продадите!? Знаем мы про это!

– Тю! Ты чи сказився, солдат!? Яки таки турки, мы люди веры православной, и только с врагами жестоко поступаем! Беги к нам! Дадим жупан, обувку справную, фузею при тебе оставим, и станешь ты вольным человеком, а не рабом!

– Боязно и не верим мы вам!

– Это зря, у нас много бывших царских солдат, с Камышина, с Воронежа, с Царицына, и даже с Астрахани. Про полк Бернера слыхал, что в Астрахани стоял?

– Ну, слыхал, и что?

– А ничто. Солдаты своего полковника-иноземца на штыки вздели, и теперь они гвардейский полк Астраханской республики, живут вольно, довольствие получают в полной мере, и оплату в серебре.

– И много им платят?

– Пока немного, по три рубля в месяц, но обмундирование, оружие и припасы все за счет городской казны.

– Брешешь, наверное.

– Чтоб мне пусто было, именем господа Бога нашего Исуса Христа клянусь.

– А ты, по словам твоим, видать, что старовер.

– Да, это так, по старым, дедовским канонам, все обряды справляю, и на это у нас никаких гонений нет.

– Подумать надо!

Все это происходит в ночной темноте, хоть глаз выколи, и в разговор пластуна и солдата неожиданно вмешивается голос офицера, хорошо понимавшего, что здесь и сейчас происходит:

– Отставить! Ерофеев, смирно! Каналья!

– Ваш бродь, да я...

Звуки хлестких пощечин и снова голос офицера, который обращается к пластунам:

– Бунтовщики, вы еще здесь!?

– Мы не бунтовщики, но мы здесь.

– Не будет к вам перебежчиков, так что не рвите горло. Все наши солдаты и драгуны кровью ваших пленных казаков замараны, поэтому будем завтра биться, и разобьем ваше проклятое мятежное племя.

– Кто и кого разобьет, офицерик, мы еще посмотрим, а насчет солдат, я так скажу, что они люди подневольные, и грех свой искупить, в отличии от тебя, они завсегда смогут.