Булавин
Шрифт:
Что еще можно вспомнить? Составить список умных и полезных людей, которые резко выделяются из общей массы. Историк Татищев. Механик Нартов. Математик Эйлер и академик Ломоносов, который сейчас еще даже и не родился. Вот, наверное, и все. Для первого раза немного, но и немало. Пятнадцать страниц исчеркал своими заметками, которые в любом случае еще будут неоднократно дополняться.
За таким занятием прошло полдня. Я собрал свои заметки и задумался о том, куда бы мне их спрятать. Ведь то, что я написал, уже само по себе ценная информация, и если она попадет в руки не тому человеку, могут быть проблемы. Далекие предки отнюдь не глупцы, и когда надо соображают очень даже хорошо, может быть даже лучше выходцев из двадцать первого века, потому что они практики, а не теоретики.
После разных вариантов, я запаковал записки в плотную ткань, подорвал половицу в своей комнате, и спрятал бумаги в подпол. Пусть лежат до лучших времен, которые обязательно когда-нибудь настанут.
Затем, сделав свой первый тайник, я решил выйти в городок и прогуляться, так как от местной жизни и от друзей прежнего Никифора отстраняться не надо. И вскоре, прогуливаясь по улочкам города и общаясь со своими ровесниками, я отвлекся от тяжких дум и размышлений. Но не надолго. Память Богданова, вот же гадство, подкинула очередное воспоминание, письмо казаков, воевавших в Польше к светлейшему князю Александру Меньшикову.
«Светлейший князь и милостивый государь Александр Данилович. Бьют тебе челом сироты вашего походного донского войска казаки города Черкасска и юртовые калмыки, которые на службе великого государя в Польше. Мы вышли из города Черкасска в начале 1707-го года и служим великому государю по нынешний 1708-й год в Польше не выезжая. Стало нам ведомо, что калмыки, которые кочуют за Волгой и по Салу забрали на Дону наших жен и детей в полон, а дома наши разорили и что было пожитков, то все забрали. Мы просим вашего светлейшего и милостивейшего указа о том, чтоб нас, сирот своих, отпустить домой на Дон и отыскать бы нам у тех (калмыков) жен своих и детей. Хотя на окуп выкупить, чтоб они, калмыки, не запродали наших жен и детей в дальние страны. Светлейший и милостивейший князь государь, смилуйся над нами, сиротами своими, и не дай в конец разориться, а мы, сироты ваши, и впредь ему, великому государю, рады будем служить. Смилуйся, пожалуй!»
Вот ведь как было. Люди за царя и его интересы со шведами воевали, а царские прихлебатели их семьи в рабство угоняли. Где справедливость и правда, и нужен ли такой царь, который подобное допускает? Справедливости нет, потому что она только для тех, кто силу имеет, и готов за свою свободу биться. И я за нее любому глотку рвать стану, дабы не было такого, что детей малолеток об камни головами прикладывали, а пленных казаков вешали и по Дону плотами к морю спускали. Пусть же каждая тварь, что на мою родную землю покусится, в нее же и ляжет.
В общем, погулять мне более не удалось. Снова накатила забота и, посетовав на избирательную память Богданова, которая выдает целые куски текста, но не помнит, как производить динамит, я вернулся домой и до темноты возился с оружием, а что нового вспоминал, то все записывал.
Так пролетел еще один день моей жизни, а следующим утром появились боевики Лоскута, предупредившие нас с сестрой, что к Бахмуту направляется сотня казаков из ближних людей войскового атамана Лукьяна Максимова. Пришлось нам срочно собирать вещички, седлать коней и на всякий случай бежать в сторону Сечи.
Лукьян Хохол поглаживал своего коня по шее и шептал ему на ухо успокаивающие слова. Нельзя выдавать себя излишним шумом, а то все дело прогореть может. Генеральный судья Кочубей что-то заподозрил и запер свою дочь Матрену на родном хуторе Диканька, а посланный к Мазепе гонец вернулся со словом гетмана, что пока ему не предоставят девушку в целости и сохранности, никаких переговоров между ним и сечевиками не будет.
Куренной атаман вспомнил сделанный для него Семерней список с любовного гетманского письма и улыбнулся.
Престарелый, но все еще бодрый гетман писал своей возлюбленной:
«Мое сердечко, мой розовый цветок. Моя любимая и наимилейшая Мотроненько. Сама знаешь, как я до безумия люблю тебя».
Да и Матрена Кочубей хороша, постоянно отвечала ему, подогревая чувства Ивана Степановича:
«Хоть сяк, хоть так будет, а любовь между нами не отменится».
Сечь кипела и бурлила, никто не впускался и не выпускался, казаки собирали войсковые обозы, готовили и починяли оружие, перековывали лошадей, и не хотели, чтобы царевы шпионы раньше времени прознали об их грядущем походе. Благодаря усиленным мерам по соблюдению тайны, были отловлены пять лазутчиков: двое московских, один турецкий, один гетманский, да еще один из Речи Посполитой. Московских агентов долго пытали и вызнали про всю сеть, раскинутую по Малороссии и Украине, турка и ляха придержали, а через гетманского вышли на связь с Мазепой.
С гетманом договориться было жизненно важно, а потому, недолго думая, атаманы решили Матрену выкрасть. Дело это было нелегкое, у Кочубея казаков для охраны родного дома хватало и, враждуя с Мазепой, он всегда был начеку. Однако за дело взялись пятеро лучших пластунов на всей Сечи, да еще Петр Семерня был внутри, обещал усыпить собак, и по возможности подпоить стражу.
Пластуны ушли в сторону хутора, а Лукьян с десятком казаков затаился в балке неподалеку, чтобы если будет погоня, то отвлечь ее и увести в сторону. Ожидание — одно из самых тяжких человеческих чувств, но сечевики воинами были опытными, не раз в засаде турка, крымчака или ляха караулили, и потому, никак не выдавая своего присутствия, терпеливо ожидали возвращения мастеров скрадывания.
Наконец, в сопровождении Семерни и Матрены появились пластуны. Они вскочили на заранее приготовленных лошадей и обходными путями помчались в сторону Батурина, в гетманское местожительство Гончаровку.
Лукьян и его казаки до выезда на дорогу своими лошадьми затоптали их следы. Затем неспешно пересекли реку Ворсклу, миновали село Гавронцы и повернули в сторону Сечи. Где-то к полудню их догнали. За беглянкой вдогонку кинулся сам полтавский полковник Иван Искра, в эту ночь гостивший на хуторе Кочубея. Сечевики не скрывались и не убегали, но к возможному бою приготовились. Хохол и его люди достали пистоли и проверили, ладно ли выходят сабли из ножен, не заржавели ли кормилицы и поилицы.
— Стой! — донесся до сечевиков громкий окрик, и они остановились.
С полковником было полтора десятка реестровых казаков, небольшой перевес над сечевиками, и Искра, оглянувшись на своих воинов, грозно спросил:
— Кто таковы, собачьи дети и откуда путь держите?
Куренной атаман Искру узнал и, резко поворотив коня, рыкнул в ответ:
— А кто это лает и на вольных людей орет понапрасну?
Давно уже полковник ни от кого не получал отпора и, раскрыв рот, будто вытащенная из воды рыба, не зная что ответить, молчал. Но вот, он опомнился и разразился на казаков бранью. Лукьян сотоварищи ответили, и быть бы бою, но на дороге появился еще один отряд в три десятка сабель. Это Костя Гордеенко, беспокоясь за товарищей, выслал им на встречу своих верных казаков из сиромашных. Полковник с реестровыми отступил и, убедившись, что ошибся, Матрены Кочубей с сечевиками не было, с пустыми руками вернулся в Диканьку.