Булавин
Шрифт:
— Как день прошел, Никиша? — проходя мимо меня, спрашивает батя.
— Хорошо.
— Ну, и ладно. Поторопи Ульяну и Галину с ужином, а то мы голодные как волки. Да, браты? — атаман поворачивается к есаулам.
— Да-а! — поддерживают они своего старшего товарища и чему-то смеются, видимо, какой-то, одной им известной шутке.
Атаман скрывается в доме, есаулы следом. На ходу они о чем-то переговариваются, а я грею уши, и стараюсь понять, о чем речь. Разговор обычный, торговля, оружие, сходить в налет на крымчаков и сколько стоит печать азовского воеводы на некий документ. Всего несколько случайных слов, а информации к размышлению на полчаса.
На площади солдатской слободки в Преображенском, в самом центре стоял помост с черной плахой. Царь и его генералы на лошадях находились рядом. Строй солдат с мушкетами наперевес, под мерный бой барабанов выстраивался в ровный четырехугольник.
С узкой улочки, примыкающей к площади, послышались резкие звуки. Щелчки бичей и пьяные выкрики.
К помосту выехали запряженные шестью парами горбатых свиней сани, на которых стоял некогда роскошный гроб. Идущие рядом солдаты стегали животных плетьми, а ряженые скоморохи направляли их. За этой процессией толпами шел любопытный московский народ. Кто-то причитал, иные плакали, а подавляющее большинство угрюмо молчало.
Царь подъехал к саням, и его рот исказила нервная зловещая гримаса. Солдаты вскрыли гроб, и Петр Романов увидел полуистлевшее тело своего ненавистного врага Ивана Михайловича Милославского. После смерти этого знатного человека минуло много лет, а ненависть к нему так и не оставила сердце Петра. Самодержец Всероссийский молчал и не двигался. Тревожная тишина накрыла площадь, смолкли барабаны и любопытствующие люди, пришедшие посмотреть на потеху, не издавали не единого звука. Наконец, царь сглотнул и плюнул на труп. Затем, он взмахнул рукой, и солдаты потянули гроб под помост.
Всю церемонию предстоящей экзекуции, царь разработал лично, и после того как гроб с телом умершего двенадцать лет назад боярина затянули под помост, на него стали вытаскивать тех, ради кого он и был построен. Заговорщиков, которые хотели скинуть царя с его престола.
Первыми вытянули Цыклера и Соковнина, а за ними следом Федора Пушкина и двух стрелецких пятидесятников. Тела всех пятерых были изломаны пытками, покрыты кровавыми коростами, а взгляд не выражал ничего — тоскливый взор готовых принять свою участь людей. Петр был разносторонним человеком, толк в пытках знал, самолично принимал участие в этом дознании и не погнушался поработать за палача.
Снова взмах царской руки, и настает черед следующего акта драмы.
Князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, как всегда в пьянейшем виде, запинаясь и срыгивая, прочел приговор, и на эшафот потянули первую жертву — стольника Пушкина. Его участь была самой легкой. Палач быстро обезглавил его и скинул отрубленную голову в большую корзину подле плахи. Следом вытащили Цыклера, он, как и Соковнин, был приговорен к четвертованию.
Толпа москвичей ахнула. Цыклера прижали к плахе и опытный палач, двумя ударами топора отсек бывшему полковнику обе руки. Казненный задергался, на него навалились подпалачики, а сам мастер отрубил ему ноги. Кровь, хлеставшая из тела Цыклера, стекала на помост и сквозь щели, ручейками струилась на тело Милославского. Помощники палача подобрали отрубленные конечности и скинули их в корзину поверх головы Пушкина. Следом, такая же участь постигла и Соковнина.
Петр Первый, царь и самодержец российский, проснулся. Опять этот раз за разом повторяющийся сон. Были и более страшные дела в его жизни, но почему-то, снится именно казнь в Преображенском. Проклятый Иван Милославский и с того света заставляет себя бояться. Тварь!
Царь вытер покрывалом пот со лба и встал. Он подошел к зеркалу, зажег пару свечей и посмотрел на себя. Рот искривлен, из него некрасиво стекает слюна, губы трясутся, и глаза на выкате. Высокий сутулый человек в ночи и если бы кто-то мог его сейчас видеть, то вряд ли признал бы в нем повелителя миллионов людей.
«Опять нервные судороги. Всю жизнь они мучают меня», — подумал царь, рукавом ночной рубашки смахнул слюну, повернулся к висящей в углу иконе и спросил:
— За что, Господи?
Как всегда, ответа не последовало. Однако привычный вид походной иконы успокоил его. Он подсел к столу, на котором лежали стопки не разобранных с вечера бумаг. Царь попытался настроиться на рабочий лад, и начал по очереди просматривать их.
Сплошные проблемы: жалобы, просьбы и прошения. Все то же самое, что и всегда. Крестьяне бегут, чиновники воруют, бояре недовольны, солдаты мрут от болезней и бескормицы, а реформы стоят на месте и саботируются. Как же медленно все изменяется, и насколько проще европейским королям: народ тих, все работают, и никто не выказывает упрямства и возмущения. То ли дело дикая Русь, в которой волей Господа он правитель. Самодержец снова на мгновение вернулся в прошлое и вспомнил казнь стрельцов, даже перед смертью чувствующих себя правыми. Особенно, запомнился тот кряжистый седовласый стрелец, который подошел к плахе и спокойно сказал: «Отойди Государь, я здесь лягу». Упрямцы и бунтовщики, которые держатся за свою русскость и постоянно тыкают его примерами из времен царя Ивана Четвертого Грозного, который реформировал страну, но на свой лад, а не на западный. Кругом измена, все эти Куракины, Пушкины, Голицыны, Черкасские, так и жаждут его смерти. Каждый хвалится родством, если не с Рюриковичами, так с Гедиминовичами. Не то, что в прекрасной Вене или спокойной Пруссии, которую Петр посетил с посольством как раз после казни полковника Цыклера.
Опять этот полковник вспомнился. Снова возврат в прошлое, которое не хочется вспоминать. Цыклер подговаривал стрельцов Стремянного полка к бунту, да еще и поддержкой донских казаков заручился. Обещался им вернуть времена Разинские. Подлый раб! Против помазанника божьего восстать хотел, да не вышло у него ничего.
Боже, сколько же врагов у самодержавия российского. Смерть им всем, изменщикам!
Петр принялся опять просматривать документы: бегство солдат, бегство рабочих, и опять бегство крестьян. И почти у всех одна дорога — в степи, на Дон.
«Хватит терпеть вольницу, — решил царь. — Пока есть время между сражениями с Карлусом Шведским, надо задавить казаков, да беглых холопов на стройки и поля вернуть».
Отбросив бумаги в сторону, он крикнул:
— Алешка, бегом сюда!
Потирая заспанные глаза, в комнату вбежал царский секретарь, Алексей Макаров.
— Звал, государь? — спросил Алешка.
— Спишь каналья, а государь работает!? Садись, указ писать будем.
Алешка присел за стол, приготовил письменные принадлежности и бумагу, повернулся к царю и спросил:
— О чем писать, государь?
— Указ на имя князя Долгорукого Юрия Владимировича, о поимке беглых людишек на Дону.
Десятый день в новом теле. Чувствую себя просто превосходно. Про Богданова и старую личность Никифора Булавина стараюсь не вспоминать. Они — это я, и точка. Хотя первые пару дней, суть парня пыталась выделиться и поступить по-своему, ведь ему всего тринадцать лет, и хочется погулять, на реку сгонять или на резвом жеребчике в степь выехать. Однако тот час же вступал противовес, Иван Михайлович, уверенный в том, что нельзя бездумно тратить драгоценное время, которое можно использовать с толком. В итоге, как говорится, побеждала дружба. Я успевал, и с друзьями побегать, и в доме посидеть. В основном возился с отцовскими пистолетами и к грамоте старославянской привыкал, листал единственную книгу в доме «Малый Часослов» и читал все подряд. Хорошо еще, что Никифор умел читать и писать, хоть и плохо, по меркам далекого будущего, но с навыками Богданова, его уровень рос на глазах.