Чтение онлайн

– Ну как?
– спросил Хряпов весело.
– Ничего, а? Хе-хе...

Я покачал головой.

– Да. Очень здорово. А чья это?

– Булкинская, я же говорил...

– Я имею в виду художника.

– А-а...
– Хряпов вперил глаза в картину.
– Не помню. Какой-то француз... или итальянец.

– Ну да, - сказал я.
– Ясно...

Ясно, зачем ему знать художника, если он держит картины в банке, подумал я. Это ведь - ка-пи-тал! Может, Булкина он из-за картин и угробил... Хотя, наверное, всё-таки из-за мануфактур...

Я снова посмотрел на картину и на миг пожалел Булкина. А впрочем, все они - Хряповы, Булкины - одного поля... Интересно, прежний хозяин тоже хранил картины в сейфе?... "Какого-то француза..." М-да...

– О чем это вы задумались, Петр Владимирович?
– спросил Хряпов.

– Так...
– сказал я.
– Ни о чем. Хорошо нарисовано. С талантом.

– Потому и держим-с!
– отозвался Хряпов.

15.

Иногда мне казалось, что произошла ошибка, что человек с фамилией Булкин не может быть злодеем.

Слово "булка" связывалось у меня с толстым розовым мальчиком с рекламного листка московского царя кондитеров Филиппова. Злодеями могли быть Мацедонский, то есть я, Фундуклиди, Буз; совсем ужасно звучало: Хряпов.

Я повторял вслух: Булкин, Булкин...
– и слово было теплым, мягким, добрым. И тогда мне представлялся небрежный пухлый господин, способный на единственное преступление: уничтожение тортов и паштетов. Воображение меняло виды: господин Булкин с салфеткой; господин Булкин, отдувающийся после пяти шагов по скверу; господин Булкин, подремывающий в кресле. Горничные хихикали за дверью над моим Булкиным, конопатый сын крал у него гривенники из карманов, последний замусоленный приказчик из щелястой лавки обзывал его за глаза "балбесом" и обидным народным словом "тютя"...

Бесплотные воздушные картинки кончались, и Булкин снова становился угрозой, символом отвратительного убийства, электрическим полем, намагничивающим проволоки наших нервов.

16.

Васька появился через пятнадцать дней.

В тот день Фундуклиди, который, закалив сердце против наших насмешек, несколько раз из-за занавески внимательно осматривал улицу, громко сказал что-то по-гречески, а потом - себе под нос:

– Опять он здесь...

Мы с Хряповым передвигали шахматы, разыгрывая французскую защиту.

– Вы о ком, Михаил Ксантиевич?
– спросил Хряпов, посылая ладью на Е-6.

– Крутится целый час уже... в плаще и кепи, - сказал детектив.

– Бросьте, Михаил Ксантиевич, вечно вы всех подозреваете!.. Помните пьяного извозчика?

Пять дней назад Фундуклиди забил тревогу, когда у ограды хряповского особняка остановилась пролетка живейного извозчика. Грек в это время, отодвинув край плотной шторы, как раз обозревал ту часть Вселенной, что открывалась из окна гостиной. Увидев, как хозяин пролетки слезает с козел и направляется к чугунным копьям решетки, Фундуклиди поднял настоящую бурю. Мы бежали, бросив приятный отдых, и каждый ощущал бьющийся в кармане о бедро тяжелый револьвер. Между тем, возмутитель спокойствия нетвердым шагом приблизился к ограде и, воровато оглядевшись, стал в сумерках мочиться через прутья на газон.

– Помните извозчика?
– снова сказал Хряпов, и я позволил себе улыбнуться.
– Неужели вы хотите заставить нас снова наблюдать подобную картину?

– Напрасно вы смеетесь, господа, - сказал Фундуклиди.
– Я...

– Жестоко, жестоко...
– продолжал журить Хряпов.

– Да нет же!
– сказал Фундуклиди, закипая, и снова фыркнул что-то на греческом (даже глаза его вроде бы сверкнули).
– Вон он... Вон ходит! Типичный соглядатай!

– Ну уж... Так уж и соглядатай?

Тем не менее, мы с Савватием Елисеевичем встали и подошли к окну.

– Где же?

У Фундуклиди запрыгали от волнения рыхлые щеки.

– Только что здесь был... Агиос о теос! У тумбы. Ушел! Подозрительный тип!..
– повторял Михаил Ксантиевич.
– Вот, снова появился!

– Да где?

– Во-он! Встал, не шевелится.

Подозрительный тип стоял у афишной тумбы против громадного женского лица над буквами: "М-IIе Крутоярская. Бенефисъ". У М-IIе Крутоярской подгулявший приказчик подрисовал углем усы и баки.

С первого момента я уловил что-то знакомое в мохнатом кепи и поднятом воротнике мышиного плаща (день был пасмурный, по улице ветер гнал провинциальный мусор, загибая угол "Бенефиса" m-lle К.). Невозможно было ни с чем спутать эти плечи, будто не выдерживающие веса отпущенного каждому воздушного столба Паскаля: на другой стороне тротуара стоял Васька Беспрозванный. Мне даже показалось, что я различил васькины глаза - глупые и жадные.

Должно быть, какая-то жилка дрогнула в моем лице, потому что Фундуклиди, взглянув на меня, вдруг выпалил:

– О-о!... Вы его знаете!

Он сказал это так, словно застал меня в чужом саду на сливовом дереве. Я отдал должное его полицейскому чувству.

– Знаю. Это Васька Беспрозванный.

– М-да?
– сказал Хряпов, странно взглядывая на меня.

Я почувствовал себя женой вельможи, застигнутой с лакеем.

– Это Васька Беспрозванный, - повторил я.
– Сотрудник нашей газеты.

– М-да?
– снова сказал Хряпов.

Что еще он мог сказать в эту минуту?

Я понял, какие черные чувства взвились в душе Савватия Елисеевича, и разозлился на Ваську. Разозлился за всё: за то, что он выследил, за его дурацкую фигуру, за фамилию, смахивающую на кличку марвихера

– Это Васька Беспрозванный, - повторил я в третий раз.
– Дурак и зануда. Поверьте мне (я светло улыбнулся), это совершенно безопасный тип...

– А откуда он здесь?
– грозно крикнул Фундуклиди голосом околоточного.

Глаза его отразили два оконных переплета и от этого стали жуткими, как у монстра.

– Почему он наблюдает? Знаете? Можете сказать?!

– Позвольте... Михаил Ксантиевич, Савватий Елисеевич... Я все объясню... Может - присядем?

– Нет, здесь!
– повелительно сказал Фундуклиди. Рука его подобралась к разрезу пиджака. В отличие от нас, он носил револьвер на шнурах подмышкой.