Бумажные цепи
Шрифт:
Да, но оставалось в деле украшения еще одно — «снег». И оставшуюся цветную бумагу, и промокашки резали мелко–премелко, потом в большом блюде этот «снег» — название «конфетти» мы узнали позже — этот «снег» перемешивался, брат опять залезал на табуретку, я на вытянутых над собой руках держал блюдо, брат пригоршнями черпал из него и обдавал нашу елочку как будто дождем. А последние заскребышки взлетали над нами и падали нам на головы, на плечи.
– Ой, — пищала младшая сестренка, — ой, на реснице сидит, ой, тихо! Ой, упала, — и она начинала реветь. Младший брат пытался водворить «снежинку» на ресницы сестренки, но тут возвращалась мама. Мы ужинали и начинали ждать Новый год.
Не только «конфетти», все будет позже: будут папиным–маминым внукам, нашим детям дорогие заграничные елочные украшения, мигающие электрические гирлянды, шагающий игрушечный дед–мороз, луноход на батарейках, трещащие, похожие на взаправдашние, автоматы и настоящий Дед Мороз, приносящий в оплаченное время оплаченный подарок, — все будет. И уж, конечно, съедобные подарки будут другими: фрукты, шоколад, конфеты всех мастей. «Нам бы в детство такие конфеты, — недавно сказала сестра, — мы бы из этой серебряной фольги резали „снег“». Да уж, вспомнили мы свои тогдашние подарки в пакетах из газет: печенишко, конфеты–подушечки, булочка. Пакеты вышли из моды, началась новогодняя упаковка из полихлорвинила, в виде матрешки, сундучка, царь–пушки, золотого ключика, а то и вовсе в виде башни…
Но все то мне кажется, что у нас было больше радости от Нового года. Больше. Мы сами созидали его. Сидя у керосиновой лампы, тычась от усталости носом в стол и все равно ни за что не уходя, пока не будет полночь, пока не наступит этот щемящий, так томительно ожидаемый и тут же миг исчезающий миг, — разве можно уйти спать, провалиться в сон? Да ни за что! Мы сидели, глядели на елку, кое-что еще подправляли на ней, каждый раз обсуждая, как будет смотреться перецепленная игрушка на новом месте.
– Ты от порога посмотри, ты близко смотришь, — говорила сестра.
Старший брат брал в руки лампу, и мы торжественно обходили елку вокруг.
– Хороводы завтра, — строго говорила сестра. — Сейчас в «морской бой» или в «города».
– В «пуговки», — хныкал младший брат. Он уже совсем–совсем засыпал. Младшая давно спала.
Первое свое стихотворение я написал именно в новогоднем ожидании:«Растет история, и вот мы вместе с ней растем. И пусть войдем мы в Новый год, как в новый дом войдем».
А наутро так ликовало солнце, как будто тоже понимало, что надо жить в новом году по–новому, оставя в старом все плохое. И хотя мы по–старому ломали лыжи, бросаясь на них с Красной или Малаховой горы, по–старому обмораживались, но все равно счастье продолжалось: дома нас ожидала елка, и ее запах соревновался с запахом свежей стряпни. О, эти мамины плюшки, ватрушки, это зимнее мороженое молоко, эти пестрые пузырчатые блины…
Самое загадочное, что на следующий год бронзовая картонная курочка находилась, и мы спорили, где ей лучше жить на елке. Ей на смену терялся домик, потом он тоже находился… И всегда–всегда делали бесконечные бумажные цепи, оковывали ими елочку.
И вот я, понимающий, что в моей жизни все прошло, кроме заботы о жизни души, думаю теперь, что именно этими бумажными цепями я не елочку украшаю, я себя приковывал к родине, к детству. И приковал. Приковал так крепко, что уже не откуюсь. Многие другие цепи рвал, эти не порвать. И не пытаюсь, и счастлив, что они крепче железных.
Правда, крепче. Ведь детство сильнее всей остальной жизни.