Чтение онлайн

Как и на всех предыдущих семинарах, Чарльз Морин объявлял темы дня.

– Но уже тогда начала проявляться теневая сторона зелёного мема. Любой мем, чувствуя угрозу и понимая, что его историческое время подходит к концу, и он больше не контролирует господствующие формы дискурса, посылает своих инквизиторов исправить ситуацию. Самую печальную известность получила, конечно же, Испанская инквизиция, пытавшаяся защитить синий мем от оранжевого, который должен был вот-вот появиться на исторической арене. Но, став официальным мировоззрением модернизма, появившийся при Реформации, развившийся в эпоху Возрождения и расцветший с Просвещением оранжевый мем (особенно в форме научного материализма) сам начал проявлять инквизиторские замашки, беспощадно клеймя любое знание на любом уровне спирали, кроме его собственного оранжевого уровня. Оранжевая истина и только оранжевая истина должна была править бал.

– Но всего через несколько столетий власть оранжевого была поставлена под серьёзную угрозу со стороны появившегося зелёного. В середине XX века, то есть при бумерах, в культуре произошла ещё одна «смена мема»: процент населения на зелёном уровне вырос с каких-то 1–3 % в начале 1900-х годов до сегодняшних 20–25 %. Хотя это не так много, как на синем (около 40 % населения) или на оранжевом (около 30 %), но, находясь на переднем крае эволюции, зелёный мем распространился среди культурной элиты, точно так же, как до него это сделали синий и оранжевый. Зелёный начал эффективно управлять научным сообществом, СМИ, социальными службами, либеральной политикой, всеми уровнями системы образования и большинством учреждений здравоохранения.

– Господствуя в среде культурной элиты, зелёный мем начал подвергать сомнению традиции и правила синего и оранжевого общества. В основном именно этим он был занят в шестидесятые. Людям, взросление которых пришлось на этот период, была предоставлена без преувеличения великая возможность наблюдать за одной из самых важных мемовых сдвигов в истории: за появлением зелёного мема и многообещающей, но опасной деконструкцией синей и оранжевой ортодоксальности.

Аудитория зашевелилась, поудобнее устраиваясь на стульях и готовясь к предстоящей хирургической операции.

– Сегодня нас ждёт путешествие в сердце тьмы, – зловеще прошептала Ким.

– Что?

– Сегодня зарежут священных коров.

– Ничего не понимаю. Тьма, коровы… Может, священных коров зарежут во тьме?

Ким посмотрела на меня, и по её взгляду я понял, что вернул себе статус дебила. И всё же тон, которым она говорила, меня напугал.

– С той поры, когда в середине шестидесятых зелёный мем бросил вызов синему и оранжевому статус-кво, до конца семидесятых, когда он полностью установил контроль над культурной элитой, воля зелёного к власти значительно усилилась, выросли его возможности, и наконец, он поставил у ворот культуры собственных инквизиторов. Желание власти всё больше уродовало его. Во многих отношениях зелёный мем превратился в злобный зелёный мем – собственную радикальную, нездоровую, патологическую версию, ставшую для зелёного тем же, чем, если позволите мне такое сравнение, для синего была Испанская инквизиция. И Зелёная инквизиция, злобный зелёный мем, начавший методично разрушать или, как минимум, компрометировать предыдущие достижения здорового зелёного мема, стал гостеприимным домом для бумерита.

– Ладно, Ким, я не хотел тебе дерзить. Что ты имела в виду, когда сказала, что сегодня зарежут священных коров?

Катиш выглядел встревоженным, Каролина смотрела прямо перед собой, Скотт улыбался, Бет казалась готовой ко всему. На сцену поднялся Марк Джефферсон. Огни в зале почти потухли, лампы над сценой засветили ярче. Джефферсон посмотрел в зал и ласково улыбнулся.

– Ты слышал, что в тесте на IQ с максимальным количеством 160 баллов Джефферсон набрал 160? – Ким огляделась. – Он чёртов гений. Самое смешное, хотя, на самом деле это не очень смешно: он узнал об этом только в 40 лет.

– А я думал, он служил в войсках особого назначения и всё такое, – сказал я.

– В том-то и дело: всю жизнь ему попадалась какая-то тупая работа… то есть, я не хочу сказать, что все, кто служит войсках особого назначения, тупые, но ты понял, к чему я веду.

– А потом он случайно прошёл тест на IQ, напечатанный на коробке с хлопьями?

– Нет, пройти тест ему предложили люди из Интегрального центра, ведь каждый раз, когда он открывал рот, все просто недоумевали: что за нахрен он такое говорит. Он как будто видел всё по-другому.

– Должен сказать, я никак не думал, что наших чёрных братьев интересуют интегральные исследования, – задумчиво произнёс Скотт.

– Если послушать Марка, то ты прав, но только потому, что сейчас интегральные исследования являются роскошью, доступной в основном белому среднему классу, а не потому, что они не интересны меньшинствам. Вообще говоря, эти исследования должны позволить им наконец-то выбраться из-под беленьких.

– Беленьких?

– Да, беленьких – это я о твоей тощей костлявой заднице, – сквозь смех произнесла Ким. – На самом деле Марк говорит, что единственный способ преодолеть этноцентрические уровни – это развиться до мироцентрических. Но либералы, я имею в виду зелёных либералов, боятся всего, что хотя бы отдалённо напоминает уровни, ранжирование или стадии – они запрещают даже говорить об этом, тем самым препятствуя дальнейшей культурной эволюции, являющейся единственным выходом из тюрьмы этноцентрических предубеждений. Они вообще отрицают эволюцию. Это не означает, что консерваторы лучше – они не лучше. На самом деле Джефферсона бесят и те, и другие.

Загорелся слайд № 1: «Культурология». «Сегодня зарежут священных коров», – я безуспешно пытался понять, что означали эти слова.

Марк Джефферсон оглядел зал.

– Все важные истины плюрализма, инфицированного особенно вирулентной формой бумерита, были объединены в обширной дисциплине под названием культурология. Во многих отношениях культурология стала уменьшенной копией злобного зелёного мема.

– Это трудно назвать увлекательным началом, – сказал Катиш с довольной ухмылкой.

– Хотя существует множество направлений культурологии, я буду говорить в основном о тех, которые объединились под знаменем «воскрешения Другого рациональности». От гегемонии западной патриархальной рациональности более всего пострадали трое «Других»: природа, тело и женщина. Так что главной целью культурологии стало разоблачение и осуждение иерархической маргинализации, проделываемой с текстовой «другойностью» патриархальными означающими ещё до того, как речь заходит об определении её смысла. Ещё одной целью стало перемещение маргинализированного Другого в центр дискурса с помощью эмансипирующих игр со свободными, избавленными от фаллологоцентрической эпистемы означающими и такой инверсии господствующей иерархии, которая позволяет переместить периферию на место надписи, первоначально установленной в центре под влиянием контекстуальной историчности.

Джефферсон посмотрел на притихших, угрюмых людей и прыснул от смеха.

– Простите, простите – я говорил на постмодернистском жаргоне. Как низко я пал.

Слушатели, честно пытавшиеся следить за его речью, как будто не соглашаться с Джеффероном означало поддерживать рабство, тоже залились смехом, который говорил об испытанном всеми облегчении.

– Я хотел сказать, что первой задачей культурологии была борьба с угнетением и его устранение во всех формах.

Снова, как мягкий и добрый гром, раздался смех Джефферсона.