Чтение онлайн

Евдокия Фёдоровна была до того потрясена неожиданным решеньем мужа, что даже не попыталась защитить свои права. Со дня разлуки с сыном она стала ещё тише, ещё богомольней и покорней судьбе, только в расширенных зрачках её появились странные, словно неживые огоньки и маленький лобик прорезали глубокие борозды, состарившие молодое лицо. Что-то как будто оборвалось в её мозгу и непрестанно болезненно ныло. Она часто забывала, о чём говорила, что делала, и, приникнув к фарфору куклы, часами что-то нашёптывала, обливаясь слезами, потом вдруг собиралась куда-то, но, едва переступив порог, изумлённо вглядывалась в полутёмные сенцы и возвращалась к себе. Боярыня деловитее раскачивала колыску, строже сдвигала рыжие брови и уже без слов тянула одну долгую кручинную нотку.

В праздники Наталья Алексеевна [154] приводила царевича к Евдокии Федоровне. Худенький мальчик, старчески сутулясь, морщил беззубый ротик, как бы готовый заплакать, и тянулся ручонками к матери.

Царица, полная счастья и сил, вырывала сына из рук царевны и так стискивала его в объятьях, что бледный ребёнок синел.

Так же молча, как и при входе, Наталья Алексеевна брала ребёнка из рук матери и уносила его.

Во время больших смотров Пётр всегда посылал за сыном. Войска встречали трёхлетнего царевича пушечными залпами и барабанным боем.

Царь подсаживал сына к себе на плечо и нежно заглядывал в строгое личико.

– О чём кручинишься, Лёшенька?

Ребёнок прижимался щекою к колючей щеке отца и молчал. Трубные звуки, звон литавр, чёткий солдатский шаг и пугали, и забавляли его. Подзадориваемый отцом, он вдруг сползал на землю и маленькими неверными шажками, размахивая ручонками, как отец, бежал к полкам.

– Хосю фузею!

– Фу-зе-ю-ю ца-ре-ви-чу-у-у! – полный ликованья, вопил государь и с восторгом следил за прыгающим между шеренгами Алексеем.

– Так, Лёшенька, так! Вместно царевичам быть воинами! Кто ж к экзерциции [155] охоч, тот и воином будет гораздым!

Потешная фузея, которую предусмотрительно приносили на плац в дни царских смотров, ярко сверкала неигрушечным штыком своим. Голубые глазёнки мальчика бегали возбуждённо по сторонам, свободная ручка быстро мелькающим крылышком взмётывалась в студёном воздухе.

Смотр кончался. Князь Вяземский брал на руки Алексея и отвешивал государю низкий поклон.

И почти всегда радость потехи, возбуждение сменялись у Алексея слезами.

– Не хосю к тётке, не надо!

Строго сдвинув брови, Пётр целовал сына скупым поцелуем и уходил.

Немногим придворным были по душе вечные маршировки в потешном войске. Не раз бояре просили царя заняться более пристойными, по их понятиям, потехами, чем военные упражнения.

Но царь не слушал их, резко обрывал на полуслове и сыпал иноземными исковерканными словами, в которых путался, как лев в тенётах.

– Военные экзерциции, штурм фортеции [156] суть магнифиценция и слава суврена!

Бояре с разинутыми ртами слушали непонятную речь и пятились в испуге, творя мысленный крест, подальше от «замоловшегося» царя.

– Чегой-то он? – допытывались они потом у иноземцев. – По-каковски облаял нас?

Иноземные офицеры охотно переводили слова государя, бояре многозначительно встряхивали бородами, тщетно вникали в сущность слов – и ничего не понимали.

Чтобы покончить с вечным ворчанием бояр, Пётр решил раз навсегда проучить их, заставить не отвлекать его от нужных занятий.

– Добро уж, – объявил он вельможам, возвратившись из потешного похода. – Уважу вас, заместо экзерциции охотой потешусь.

Поутру, когда у придворных всё было готово к охоте, царь удивлённо поглядел на псарей и холопов.

– С вами ли, смерды, аль с господарями высокородными собрался я на потеху?

И прогнал челядь.

– А как же псы, государь? – переполошились бояре.

– Как же? На то вы и охотники, чтобы псы были на ваших руках.

Бояре не посмели перечить и, привязав своры к сёдлам, угрюмо двинулись в путь.

Едва по снежному полю проскакал встревоженный лаем ушкан [157] , как псы рванулись за ним. Охотники, никогда не выезжавшие без псарей, растерялись. Стая запрыгала в разные стороны, взвыла, перепуганные кони понесли, волоча за собою взбесившихся псов и выбивая из сёдел всадников.

Царь взобрался на завьюженный холм и, надрываясь от хохота, глядел на потеху.

Охотников, помятых конями, еле живыми развезли по домам.

На другой день Пётр, прикидываясь простачком и улыбаясь блаженно, предложил снова выехать в поле.

– Помилуй, ваше царское величество, освободи! – пали на колени бояре. – Гораздей тешиться нам военным делом!

Царь сразу стал серьёзней и строже.

– Памятуйте же: я государь, и подобает мне быть воину, а псы приличны пастухам и тем подобным людишкам.

Больше до отъезда Петра в Архангельск никто из придворных не жаловался на тяжесть военных «экзерциций».

Ночь перед дорогою царь проводил в усадьбе Лефорта с Анной Монс. Они сидели вдвоём на диване в угловом терему и почти не разговаривали. Анна вздыхала, то и дело прикладывая к глазам раздушенный платочек.

Царь давил в ладонях виски и думал невесёлую думу.

– Не надо печаль, мой любими орля, – прервала Анна томительное молчанье и прильнула к плечу государя – Ты будет ехать не дольг. Ты скоро приехать, опять будем два.

Тяжело поднявшись с дивана, Пётр медленно зашагал из угла в угол.