Чтение онлайн

– Не трогать мятежников?! – вылупил Фёдор Юрьевич налившиеся кровью глаза. – Допустить до разоренья Москву?!

Лев Кириллович сочувственно поглядел на князя-кесаря:

– Я бы первый в ослопья их взял, окаянных, да что сотворишь, коли нет на то государевой воли!

Он развёл руками и тяжко вздохнул.

– А там Господь его ведает. Может, и впрямь лучше как-нибудь миром покончить, чтоб не дразнить смердов восставших?

Отведя душу таким потоком забористой брани, от которой кони пали бы с ног, Ромодановский залпом опорожнил флягу вина и плюнул в сторону Льва Кирилловича:

– А ну вас всех!.. Делайте чего хотите, а я не споручник вам… для милования с мятежниками…

И твёрдым шагом ушёл с поста.

Для переговоров с беглецами был отправлен Борис Алексеевич Голицын.

Вся московская знать укрылась в Кремле. По улицам растерянно сновали дозоры. Народ валил толпами встречать гостей. Староверы служили на площадях торжественные молебствования.

– Радуйтесь и веселитесь! – трещали на всех перекрёстках «пророки». – Не стало бо ныне царя за морем.

К Немецкой слободе с песнями и улюлюканьем катилась лавина людишек.

– Пожечь Кукуй! Вырезать басурманов!

Царёвы солдаты молчали, сумрачно следили за толпами, не смели остановить их.

Беглецы упрямо шагали к Кремлю, хотя наперёд знали, что ни в чём не договорятся с вельможами. Но это не беспокоило их. Не за тем рискнули они явиться на Москву, чтобы выпросить милостей для себя и стрелецких полков. Их радовало, наполняло сердца гордым счастьем то, что они на Москве, что идут окружённые ликующими толпами убогих людишек, а солдаты царёвы бродят по улицам растерянным стадом.

Ещё утром у околицы Фома напомнил товарищам, какой подвиг берут они на себя, отваживаясь войти в столицу.

– Памятуйте, брателки, статься может, встренут вас лиходеи пушками да фузеями. Покель не поздно, пообмыслите добро, не гораздей ли вам назад обернуться?

– А ты обернёшься? – в один голос спросили стрельцы.

– Пойду. Мёртвый, а в Кремль проберусь, прознаю ужо, страшатся ли вельможи восставших, а либо на силы свои надёжу имут.

И беглецы пошли за ним.

– Затем мы сюда и присланы, атаман. А с чем пришли от полков, то и выполним.

…Голицын приложил всю свою хитрость, чтобы уговорить беглецов вернуться в полки.

Но Фома только ухмылялся в бороду и отрицательно потряхивал головой.

– За чем пожаловали мы к Москве, на том и будем стоять. Не милости просим, но заслуженного. Вышел срок полкам в отпуск идти, к жёнам и чадам жаловать с отдыхом. А ежели закон признаете, то и творите по закону.

Голицын вынужден был сдаться и вручить выборным указ об отпуске шести полкам боярина Шеина, стрельцам армии Долгорукого и четырём полкам, зимовавшим в Азове.

Перед уходом из Москвы беглецы отправились к Ново-Девичьему монастырю.

Но Софья, чтобы не вызвать подозрений у приверженцев Петра, не показалась стрельцам.

– Недугует царевна, – объявила игуменья, – а и опричь сего сказывает, не к лику де ей перед мирянами быть да о мирских делах с ними речи водить.

Фома понял, почему не вышла царевна, и уговорил товарищей тронуться в путь.

Была поздняя ночь, когда в келью царевны Софьи без разрешения ворвались Даша и Анна Клушина.

– Беда, государыня!..

Кровать заскрипела под тяжело заворочавшимся телом.

– Бе-да? – переспросила ещё не совсем проснувшаяся царевна и с трудом продрала заплывшие глаза.

Даша склонилась к её уху.

– Сказывают, будто прискакали нонеча гонцы от многих воевод бить государю челом, пожаловал бы он тех сто семьдесят пять беглецов изловить, а указ об отпуске, что у них на руках, изничтожить.

Клушина ткнулась в другое ухо царевны:

– А ещё сказывают, будто и то истина, что Ромодановский подбил дворян округи Московской в дружины собраться, да теми дружинами идти на усмирение замутивших полков. Верные люди про сие сказывают, государыня матушка.

Одутловатое лицо Софьи покрылось испариной.

Клушина на носках подобралась к оконцу и выглянула на площадь.

– Ходят, – покривилась она, – всю ночь соглядатаи ходят у монастыря. Не к добру сие. Ей, не к добру! Не инако, замыслил чёрное дело какое князь Фёдор Юрьевич.

Пыхтя и чавкая, как тесто в квашне, царевна в одной рубахе перебралась с кровати к столу и достала из ящика листок бумаги.

В келье, тревожимый призрачным язычком догоравшей лампады, тяжело ворочался сумрак. Бесформенной серой глыбой казалась склонившаяся над бумагой царевна. Двумя тоненькими, тающими тенями стыли приютившиеся за стулом Даша и Анна.

Софья прочла написанное, разорвала листок в мелкие клочья и притихла.

Уронив на стол голову, царевна сидела так, пока Даша не вывела её из забытья лёгким покашливанием. Она встрепенулась, зачем-то сунулась к оконцу, потом перекрестилась и снова принялась за цидулу.

– Вот, – высоко подняла она запечатанную грамотку, – все тут. – И надменно-строго уставилась в подволоку, – Боже мой… Ежели на каждый шаг мой не было бы поставлено по своре псов-соглядатаев да языков, с великим бы благоговением поскакала я к выборным от полков и сама с поклоном цидулу сию отдала.

Даша и Клушина пали на колени и прильнули к руке царевны.

– А мы на что? Неужто не содеем по воле твоей? Покажи милость, повели лишь.

Софья только того и ждала, чтоб прислужницы сами вызвались ускакать с цидулой. Она привлекла к себе Дашу и нежно поцеловала её в лоб и обе щёки.