Чтение онлайн

На рассвете мы на двух больших лодках-завознях выехали на плес. На одной из них, на корме с «навесью» — большим кормовым веслом, — стоял старший матрос, на другой — Андрей Заплатный. Одна лодка шла возле правого берега, другая у левого. Между лодками была протянута полудюймовая веревка — урез.

Лодки плыли вниз по течению, и урез шел по дну реки. На первой же версте он за что-то зацепился. Мы стали выбирать его из воды, подтягиваясь к «добыче». Завозни сошлись борт о борт. Нащупали баграми: что-то звякнуло.

— Якорь, будь он неладный, — сказал Заплатный и вытянул багор из воды.

Обследовали глубину. Оказалось — не меньше двух сажен. На урезе не вытащишь: порвется, как ниточка. Выходит, надо под якорь канат подводить.

— Эй, — скомандовал старший матрос. — Кто смелый, с чалкой вместо водолаза. По шесту, по шесту.

— Ты сам попробуй, — сказал Кондряков.

— Мне жизнь надоела, что ли? — нахально ответил Вахромей.

Пока шли препирательства, Андрей Заплатный разулся и разделся.

— Давай чалку, — глухо проговорил он.

На конце толстого каната Вахромей сделал петлю. Заплатный взял ее в зубы и по шесту спустился за борт. На поверхности воды запрыгали пузыри. Канат натянулся.

— Трави, сволота безголовая, трави, тебе говорят. Трави чалку! — покрикивал Вахромей.

Проходили томительные секунды. Андрей не показывался. Все беспокойно глядели в воду. «Что, если человек, — думал я, — запутается там на дне, у якоря?»

Вахромей стоял на четвереньках на корме завозни и усиленно глядел в мутную воду. Его пробирала судорожная дрожь. Он понимал, что в случае несчастья с Заплатным его самого заставят нырнуть на дно.

Михаил Егорович всей грудью налег на верхний конец крепкого шеста, ухватив его намертво крепкими руками. На кулаках вздулись синие жилы. Наконец, шест зашатался, и все мы облегченно вздохнули. Вахромей оторвался от борта и крикнул Кондрякову:

— Держи, черная морда!

В это время вынырнул Заплатный. Ему помогли забраться в завозню.

— Готово. Прямо за лапу зачалил, — объявил он и стал поспешно одеваться.

Вначале мы тянули якорь вручную. Когда же стало тяжело, обернули канат вокруг шпиля, вставили в гнездо березовый аншпуг, и пошла карусель.

Вот показалась первая ржавая лапа якоря, другая, третья. Подхватили мы якорь баграми и с трудом выворотили на завозню. Посыпались возгласы:

— Пятьдесят пудов дядя! Ноздреватый стал.

— А ты не шути! Может, с Петра Великого лежит.

С первой удачей поехали на карчеподъемницу. Старшина якорь на палубу не принял. Пришлось его выгружать на берег. Промаялись с ним до обеда, а потом снова поплыли с урезом. Попала карча — огромная, утонувшая в незапамятные времена береза. Вершину удалось поднять на урезе. Пробовали взять на шпиль — сил не хватило. У карчи оставили буек и возвратились на карчеподъемницу.

— Зачем обратно, Вахромей? — спросил Сорокин.

— Здоровенную карчу зацепили. Придется карчеподъемницу плавить.

— Плыть так плыть. Дело твое. Валяй… А я отдохну маленько с устаточку. — И старшина скрылся в каюте.

Мы подняли якорь и на шестах подошли к буйку. Вытянули вершину карчи наружу, прикрутили ее цепью к подъемному валу и стали накручивать.

На палубе появился старшина.

— Слава те господи, с легкой руки почин сделали. Будем, значит, робить на урок. Когда вытащим всю березу на палубу да выгрузим ее на бережок, тогда и шабаш…

По мере того как береза поднималась, мы пилили ее на чурки, а цепь перевязывали ниже по стволу, вытягивали дальше и снова пилили. Но чем ближе к комлю, тем толще ствол. Приблизительно со средины дерева стало зажимать пилу.

Пришлось пилить вчетвером.

Когда втянули на борт комель с корнями, закатилось солнце. Пока обрубали пень, стало темно.

А у Сорокина откуда и прыть взялась. Он бегал по палубе и ругался;

— Шевелись, дармоеды, зимогоры бездомные! Во весь день березку не могли испилить, лентяи!

— Замолчи, рыжий дьявол! — огрызнулся Андрей Заплатный.

— Сам помолчи, косорылый, если бог ума лишил. Выгоню к лешему со службы… Не разговаривать!

К Сорокину подошел Вахромей:

— Василий Федорович! Дозволь сказать слово.

— Чего?

— Я думаю выгрузку завтра сделать. Сегодня не успеем, ей-богу.

— И думать брось! — завизжал старшина. — Ты чего, опупел, что ли? От рук отбился. Огрею по башке аншпугом!

— Да я ничего. Ребята просят.

— Ты чей? Кому служишь? Мне служишь. Казне. Да! Сегодня все выгрузить и палубу вымыть! Такой мой приказ есть!

Всю ночь, до солнышка, мы выгружали березу. Чурки в аршин длиной весили не менее пяти пудов каждая. Все было покрыто слизью: и палуба, и чурки, и трап. Трап прогибался, ноги скользили. У нас шла кровь из-под ногтей.

По окончании каторжной работы, не раздеваясь, в мокрой и грязной одежде я упал на свое место в кубрике и сразу заснул.

На вахте уснул Спиря Кошелев. Его разбудил Вахромей, окатив из ведра холодной водой. Спиридон очумело влетел в кубрик и заорал:

— Братцы! Вставать велено. Эй!

После короткого сна мы вышли из кубрика. По палубе, заложив руки за спину, шагал Сорокин.

— С добрым утречком, матросики. Как отдохнули? Какие сны видели? Вчерась поработали во славу господа. Вон какой якорь выудили. А карча? В низах таких карчей сроду не видано. Молодцы, что ни говори… А тебе, Ховрин, писарь, делаю первый выговор. Вчерась почему ничего в журнал не записал? Умаялся, парень? Знаю. На первое время штрафну тебя на три рубля, вдругорядь не забывай свою должность.

Я удивленно переглянулся с Кондряковым, сказал Сорокину: