Чтение онлайн

Отряд остановился за полверсты от Успенского. В тишине, проверив оружие, партизаны на лыжах один за другим исчезали в ночной темноте.

Нашей группе, под командованием Меркурьева, выпала задача уничтожить полковую штаб-квартиру.

Где ползком, где перебежками, мы благополучно добрались до дома, в котором помещалось полковое начальство. На крыльце стояли двое часовых. Не успели они опомниться, как Меркурьев схватил их за воротники, ударил лбами и отбросил в разные стороны.

— Ховрин, за мной! — шепотом приказал Меркурьев. — Остальные — на лестнице…

В доме мы, «сняв» дежурного офицера, захватили командира полка спящим. Несколько офицеров пытались оказать сопротивление. Раздавалась стрельба, крики белых о помощи. В маленьких комнатах негде было развернуться. Пошли в ход кулаки, тяжелые вещи, рукоятки наганов, приклады винтовок…

Покончив со штабом, мы выбежали на улицу, где уже трещали все наши четыре пулемета и раздавались винтовочные залпы.

Начало светать. На улице появились вооруженные солдаты. Они во весь рост перебегали через улицу, окружая нашу группу. Но где-то рядом, затокал пулемет. Солдаты, как подкошенные, стали валиться в снег. К нам прибежал связной и передал приказ:

— Пробиваться к церкви, беляки там засели.

Выполняя приказ, мы не раз попадали под огонь противника. Стрельба шла с колокольни и из окон церкви. Во время минутной перебежки погибла половина нашей группы. Мы зарылись в снег.

И вдруг огонь с колокольни прекратился. От наступившей на миг тишины стало больно ушам.

С колокольни упал человек и разбился насмерть.

В церкви зазвенели стекла, в разбитые окна понеслись крики сотен людей и ружейная трескотня.

— Сами себя лупят, — догадался Меркурьев. — Своя своих не познаша.

В амбразуре колокольни взвился красный флаг. С пением «Марсельезы» из церкви вышли солдаты.

Опасаясь провокации, мы по-прежнему лежали в снегу, крепко сжимая в руках оружие. Поднялся во весь рост один только наш командир. Он крикнул:

— Стой!

Над головами подходивших просвистели пули предупреждающей пулеметной очереди, от пуль жалобно зазвенели церковные колокола.

От солдат отделился человек и, размахивая белым платком, приблизился к нашей цепи.

— Товарищи, не стреляйте! Мы латыши! — прокричал он.

Из сугроба поднялся Панин и побежал навстречу парламентеру…

Как львы, дрались перешедшие на нашу сторону латыши. Несмотря на приказ Ефимова не допускать бесполезного кровопролития, латыши не оставляли в живых ни одного беляка.

Взошло багровое солнце. В селе полыхали пожары. Тушить их было некому.

Партизаны грузили на подводы трофейное оружие, архив уничтоженного полка.

За селом на лесной прогалине копали братскую могилу.

Когда начался траурный митинг, появился Колокольников. Он был весь в снегу, истрепан и страшен. Тащил волоком на веревке полуживого человека.

Панин остановил Колокольникова.

— Кого приволок, святая душа?

— Иуду Искариота, предателя, — ответил Колокольников. — Из штаба выскочил, в тайгу побежал, к лошадям пробирался. Тут я его и накрыл, раба божьего.

— Поверни-ка вверх лицом.

Колокольников грубо перевернул своего пленного на спину. Хоть и донельзя было искалечено лицо пленного, но Панин узнал его. Это был бывший поручик Охлупин…

Под грохот салюта первой роты мы похоронили своих товарищей. Чтобы над телами их не надругались враги, всю площадь завалили снегом.

После разгрома белогвардейского полка Ефимов получил приказ пересечь границу губернии, выйти на железную дорогу и соединиться с регулярными частями Красной Армии.

Мы шли из тыла белых. Чем ближе к фронту, тем труднее было пробиваться вперед. В беспрерывных боях потеряли больше половины людского состава. Часто голодали. Забыли счет дням и ночам. Я во время этого трудного похода научился спать на ходу. Идешь, тычешься носом в спину товарища и даже видишь интересные, красивые сны.

Часть пленных — бывшие батраки и рабочие — получили оружие и вместе с нами переживали все трудности похода.

Андрей Иванович Панин нашел среди них приятеля, чеха, бывшего машиниста с фабрики, и до хрипоты спорил с ним о преимуществе дизеля перед паровой машиной. А о том, какой строй лучше — капиталистический или советский, — споров между приятелями уже не было.

В конце января мы вышли, наконец, в расположение своих частей. Нас поставили на отдых недалеко от станции Бор, возле города Глазова.

В пристанционном поселке разместилась третья бригада седьмой дивизии, только что прибывшая из центра для защиты Перми. Панин ворчал:

— Надо было в декабре послать войска в помощь 29-й дивизии, тогда бы, может быть, и Пермь не сдали. Явились после драки кулаками махать.

Однажды Панин предложил мне:

— Съездим в бригаду, поглядим, что это за вояки живут в поселке на Бору?

Оседлав лошадей, мы отправились на станцию. У вокзала прямо на снегу валялись в беспорядке станковые пулеметы, патронные ящики и прочее. Возле груды военного имущества сидел часовой и… подшивал валенок. В сторонке у ящиков стояла его винтовка.

Когда мы подъехали, он вскочил на ноги и закричал:

— Куда прешь! — И разразился такой руганью, какой я и от бурлаков не слыхивал.

Панин, наклонившись в седле, схватил за штык винтовку часового и дал шпоры коню. Часовой пустился было бегом за нами, а потом махнул рукой и сел на свой пост.

С «трофеем» мы въехали в поселок. По улице шлялись неряшливо одетые военные. Мы спросили у одного:

— Где найти командиров?

Военный заулыбался во всю рожу и ответил:

— У комбрига в очко режутся.