Чтение онлайн

И он уже собирался заготовленную ранее речь вымолвить, как в залу впорхнула птица с изумрудным опереньем, и ставши на пол, обратилась девой, в темно-зеленом длинном платье, и с пышными, цвета наполненного солнцем мха волоса — дева склонила голову, и молвила:

Видно было, что король Тумбар доволен был этим неожиданным появлением, Сильнэм же смотрел на деву, и позабывши свои мысли только и ждал, что же сейчас чудесного, облегчающего лежащую на душе его тяжесть скажет она своим чарующим голоском. А она, легко взмахнула руками своими, и обратились они в крылья, а сама она в бабочку, того же изумрудного цвета, но крыльях ее блистали крапинки, похожих на росинки, поймавших в час рассветный луч восходящего светила. В восхитительном танце кружила она по залу, и Сильнэму, пристально следящему за каждым ее движеньем, казалось, что и сам он обратился бабочкой, и сам порхает — такое сравнение могло бы вызвать и улыбку, если бы взглянуть на тело его, но только у того, кто не ведал, какая боль, какая тоска в душе его жила. Но вот, что бабочка пела:

Когда бабочка пела эти строки, каждому из присутствующих в зале приходили виденья: казалось, будто поднимаются, поглощают стены языки пламени, среди них мелькают некие призрачные тени — но не ужас, а печаль и тревогу приносило это виденье — и все понимали, что пока это только виденье. А, между тем, когда все строки были спеты, бабочка взмахнув на прощанье своими широкими крылами, и заполнив комнату стремительными, огненными мотыльками, устремилась к выходу, где и исчезла столь же неожиданно, как и появилась…

Воцарилось молчание, Тумбар сидел задумчиво, смотрел в образованное корнями окно, и, казалось, совсем позабыл про Сильнэма. А эльф-орк, смутившись виденьем, вновь сражался — сражался сам с собою, и никто не слышал проносящихся в его сердце стонов, не кто видел тех бьющих болью рану, которые, одна за другую открывались в душе его.

Вот он решил: «Надо же когда то остановиться! Ты же знаешь, что, ежели даже тебе все удастся, счастливее ты не станешь — нет — только тяжелее гнет на сердце давить будет; и тогда уж совсем в безысходную трясину попадет душа. Расскажу я всю правду, а там: будь что будет!» И он вспомнил лик Вероники, и воспоминание это придало ему сил — он уже решил, что будет говорить, и давно забытый светлый пламень объял его душу, когда он только представил, сколько мук будет изничтожено лишь несколькими правдивыми его слов.

И он, чувствуя, что решается сейчас очень-очень многое, и что судьба Вероники также в эти мгновенья решается начал говорить громким, дрожащим голосом.

— А сейчас я расскажу вам всю, всю правду! И я клянусь, что ни одного слова ни будет лживого!.. Клянусь всем, что осталось мне еще на этом свете дорогого…

О, Сильнэм! Почему же ты смотрел себе под ноги, почему понадеялся только на свои силы, о, если бы ты смотрел в очи лесного короля, который с таким вниманием теперь на него теперь взглянул… Почему?.. О, небо! Сильнэм, если твой неприкаянный дух еще кружит где-то в этом ледяном ветре, в этом пронзительном вое, за окном, ответь, что же сдержало тебя, неужели трудно было поднять голову, и почерпнуть сил из этих очей?.. Но ты смотрел себе под ноги и…

Стремительный жгучий вихрь раскаленными иглами врезался в его сердце, какая-то сила овладела им, пронзительной, болезненной ненавистью пронеслась по всем жилам — он вспомнил годы своих страданий, он вспомнил, что никто из них в эти годы не пришел к нему на помощь, и он зашипел на них змеею, и все еще не поднимая глаз, выкрикнул, уже совсем иным, но тоже по своему искренним голосом:

— Да, я клянусь вам говорить одну правду! Ну, и слушайте меня! Эти демоны пришедшие с севера — они не знают никакой добродетели! Я первым спешил предупредить царя-льва, но, все-таки слишком поздно, они учинили побоище — они били всех без разбора, и маленьких детенышей тоже били, погиб и царь зверей, я сам видел, как выдрали они из его могучей груди сердце, как затем поглотили его!.. О, дальше я не мог смотреть на это кровавое пиршество, особенно после того, как узрел добродетель этих милых зверей!.. Я бежал, я бежал без памяти, и тогда наткнулся на этого изменника, который на черным чудище поспешал к ним!.. Вы мне в глаза взгляните, увидьте, что все это правда! Мне ж самому больно! Итак сколько зла на свете, а тут еще эти твари с севера, они же и не собираются останавливаться — нет — они дальше пойдут, и будут жечь и грабить, пока все в своей страсти не изойдут — ведь всеми ими бесы завладели! Вы бы только увидели иступленные их лица! Верите ли вы мне?!..

Теперь он без всякого стесненья, чувствуя, что теперь уж поздно останавливается, с отчаяньем, но и сам уверившись в своей правоте взглянул в очи Трумбара. Тот, помедлив немного, спокойным голосом спросил:

— А был ли кто-нибудь на коне с Сикусом?

И тут, откуда то извне пришла Сильнэму подсказка, что надо отвечать, и он, не медля ни мгновенье, твердым голосом проговорил:

— Да, да — точно кто-то был. Один, а, быть может, и двое, но они ничего не говорили; быть может спали, быть может без чувств были, а лиц их я не разглядел.

Тут стоявший поблизости эльф молвил твердым голосом:

— Как мы думали, так и оказалось. Государь, теперь нет никакого сомненья: Сикус похитил Кэсинэю, и Кэлнэма, и теперь они в стане у врага.

Вступился иной эльф:

— Мало того, что они перебили наших друзей, они еще и наших сородичей к себе в полон увезли, мы должны сзывать всех-всех наших лесных сородичей, мы должны будем выступить на них, пока они еще больших бед не натворили.

Сильнэм усмехнулся, а, между тем, чувствовал он такую боль, будто незримые палачи подвергали его смертным мукам. И он продолжал говорить, чувствуя, как какой-то бес шепчет ему на ухо раскаленным своим, смрадным дыханьем: «Ну, раз начал — теперь уж не останавливайся, теперь уж до конца играй свой роль; по крайней мере покажи, какой ты актер. Плюнь во всех этих паршивых добрых умников!» И он искренним, страданьем наполненным голосом, продолжал:

— …А я могу сказать, зачем они похитили этих двоих ваших родственников — они ходят вселить в их прекрасные личины злобных духов; ведь злобным духам очень нужны прекрасные личины! Кто сможет больше вреда принести: ведьма в обличии страшной старухи, с носом до земли, или же в образе прекрасной эльфийской девы? Она проникнет в самое сердце света, и отравит его, как змея!.. Ведь есть среди них Одна…

Тут он замолчал, и глаза его таким пламенем озарились, что все бывшие в этой зале все внимание этим очам отдавали — а он понимал, что совершает страшное предательство — он просто понял, что Вероника была его божеством, и вот теперь он придавал это божество! Он то думал, что с прежними своими словами пал так низко, как только можно пасть, но вот, однако ж, открылась пред ними новая бездна страдания, и он надрываясь, чувствуя, что тот же бес гонит его все дальше, вымолвил следующую подлую ложь:

— И есть среди них одна ведьма! Она всеми ими правит в облике прекрасной девы! О, как дивно ее очарованье, как легко оказаться во власти этих чар! Я сам едва их избежал!.. Но сила в ней великая! Представьте — она заставила двести тысяч этих злобных ничтожеств сходить с ума! Представьте, по одному ее желанию, эти скелеты завели какую-то безумную игру, и играли всю ночь, и не могли остановиться, хотя сами были измождены, хотя сами едва на ногах держались!.. Я клянусь — я собственными глазами видел! Но обликом она прекрасна, и в глазах ее добрый свет… так легко обмануть этим добрым светом…