Чтение онлайн

Ему сказать было нечего, а тоже плакать — хотелось, но смог сдержаться. Обнял жену.

— Доедем до Нормандии и будем думать, сейчас-то в горячке.

— А что в Нормандии придумаешь? — всхлипнула Валентина. — Там поменяется что-то?

— Идеи приходят неожиданно, — неуверенно ответил Гаврилов. — Придет.

— Не придет! — закричала жена и снова брызнули слезы. Гаврилов склонен был с ней согласиться, но что это значило на практике? Хоть иди и топись в Сене. Он это мысленно себе сказал, получилось «в сене», представил себя падающим в огромный стог, стало смешно.

— Знаешь что? — она вдруг обрадованно заглянула ему в глаза. — Можно связаться с французской прессой, да или с голландской, там тебя помнят, это надежнее. И все рассказать. И про похищение, и про подмену. Ну и не возвращаться, видимо. Найдем здесь что-нибудь. В Лувр уборщицей устроюсь, — улыбнулась.

Мелькнула мысль — что за бред, потом подумал — но других-то идей все равно нет. Еще раз обнял жену:

— Ты знаешь, а мне нравится. Огласка спасает, я согласен. Но сначала отдохнем, дом-то уже арендован, деньги заплачены, отоспимся хоть.

— Хорошо, — она уже не плакала, надежда вернулась.

Над Ташкентом в ту минуту вставало солнце. Ибрагим не спал, посмотрел на телефон — зеленая точка так и пульсировала посреди седьмого округа Парижа.

(1989)

В дверь мастерской постучали.

— Заходи, дорогой, — прокричал Антонин Свешников, не шевельнувшись, впрочем, на вершине своей стремянки. Стоял, вытирая руки ветошью, с сожалением отвел взгляд от почти законченной работы, обернулся к двери — Савва Богородицкий уже зашел, стоял в дверях, потешно раскрыв рот, смотрел на холст снизу вверх.

— Это ж надо, Антонин! — окая сильнее обычного, гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. — Русский гений, Боженькой поцелованный. Спасибо тебе, спасибо.

— «Русская мистерия», — важно объяснил Свешников, спускаясь навстречу поэту. Переложил тряпку в левую руку, правой пожал руку поэта. — Нравится?

— О тебе нельзя говорить в таких категориях, — серьезно сказал Богородицкий. — Ты не можешь нравиться или нет, нам остается только жить в твоем присутствии.

— Ладно-ладно, посмотрим, как оценит народ в Манеже, — Свешников сделал шаг назад и еще раз посмотрел на свое творение. — Архитектора видишь?

— Да уж, — Свешников посмотрел на оскаленный рот Гитлера, стоящего против Ленина, у которого оскал был заметно более зверским, Гитлер получился симпатичнее.

— Тут уж ничего нового, — Свешников кивнул, проводя гостя к креслам, поставленным так, чтобы и сидя можно было любоваться гигантской картиной. — Народу понравится, а глазаны и носаны так и будут орать — фашизм, погром, охотнорядец, вандеец. Ну мы-то с тобой к этому привычные, да?

— Так ли уж неправ был архитектор? — подмигнул Богородицкий и оба захохотали.

— Я действительно привык, — вздохнул художник. — Вот квадратики черные рисовать это да, им нравится. А когда душу русскую, сразу начинают — маловысокохудожественно.

Гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. –

Русский гений, Боженькой поцелованный.

— В литературе, ты знаешь, все так же. Соберутся Гельманы да Шатровы, ну и пилят — я у них знаешь кто? Мужиковствующий. А на телевидение вообще хода нет. У Сталина был один Левитан, а теперь в Останкино целый табун левитаночек, и двигают только своих, русским вход воспрещен.

— Но мы-то знаем, что правда за нами, — Свешников наклонился и вытащил из стопки книг и журналов, лежавшей на полу, увесистый альбом. Смотри — «Красота, остановленная на лету», это ж надо. Мало им Малевича в Третьяковке, они в Узбекистане клад нашли, и смотри как двигают теперь, навязывают.

— Ну-ка ну-ка, — Богродицкий заинтересовался силуэтом быка на обложке. — Ты не поверишь, мне эту картинку один фарцовщик лет десять назад хотел подсунуть. Знакомый фарцовщик, я у него, — показал палец с перстнем, — этот червончик однажды даже купил, ну и по иконам, конечно, общие дела имели, он иконами промышлял. Посадили его, хотя должен бы выйти уже. Сейчас их время, торгашей.

— А что за бык? — Свешников тоже заинтересовался, рассматривал картину на обложке. — Мазня, конечно, — но сам вдруг почувствовал, что голос его звучит неуверенно. Вообще-то совсем не мазня, что-то есть в этом быке, берет за душу. Глаза? Два черных кружочка, ни зрачков, ни век, ни ресниц, но смотрят прямо в душу. У Свешникова это было самое слабое место — глаза. Прорисовывал радужку до мельчайших деталей, и сам видел — неживые получаются, не смотрят, не видят. Что ни делал — с глазами беда. Потому и перешел на огромные полотна наподобие фотоколлажей, тут-то можно объяснить, что искусство условно, даже если на холсте исторические личности. Поднял взгляд и загрустил — пустоглазый Гитлер смотрел на пустоглазого Ленина.

— А не знаю я. Написано Лысенко, но я кроме того академика никаких Лысенок не помню. Расстреляли при сталинизме, наверное, как всех их.

— Наверное, расстреляли, — глухо согласился художник. Вообще неплохо было бы слетать в Узбекистан, посмотреть на быка поближе. Может, получится понять про глаза. И про душу.

Из Парижа выехали утром. Дорога пустая, погода хорошая. Стереосистему Валентина подключила по блютусу к телефону, в машине играло:

Снился мне путь на север,

Снилась мне гладь да тишь.

Песня в тему — на север и едем. Через час заскочили на сервисную площадку «Тоталь», Петечке переодели подгузник, сами взяли по багету авек жамбон и по кофе, рассиживаться времени не было, ели на ходу. Молчали. Идея связаться с прессой и рассказать журналистам всю историю при свете дня выглядела чуть более дико, чем накануне ночью, но не критично — тем более что других идей так и не появилось, и взяться им было неоткуда. Альбом доиграл до конца и пошел по второму кругу: