Чтение онлайн

— Ну и кто тогда убийца? — Валентина ждала прямого ответа и чувствовала, что старик к нему готов. Он смотрел ей прямо в глаза:

— Я, конечно. Я убил твоего мужа, потому что он подвел меня, потому что мне нужна была картина, потому что она для меня много значит. И из-за него я ее не получил.

(1951)

В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака. Начинался день, один из многих, из тысяч, обычный, летний, жаркий, и пронумерованных доходяг выгоняли работать, тот труд, о котором потом в газетах будут писать, газеты доходили до лагеря — труд творческий, вдохновенный, и — механизированный! Шагающие экскаваторы, землеройные машины, краны, которых Лысенко за четыре года здесь — не сказать чтоб не видел, кран, допустим, и сейчас возвышался со стороны рабочей зоны, будет, наверное, что-то отгружать, но к технике зеков не подпускали, из механизации у них — руки да лопата. И тут не надо песен про великие стройки пятилетки, уж если и петь о чем-то — так о севере, дескать, спасибо, что в этот раз не туда определили, донскую-то почву долбить приятнее, чем мерзлоту на Колыме, от которой у Лысенко вместо воспоминаний остались ревматизм и боли в руке — той, которая держала когда-то кисть.

После полудня отправили на дноуглубительные. Бригадир торопил, Лысенко взвалил лопату на плечо, побрел навстречу солнцу. У крыльца фельдшерского пункта кого-то били — двое медбратьев из блатных, а человек лежит на земле. Бьют жестоко, остервенело. Перехватив лопату правой рукой, Лысенко с ней наперевес шагнул навстречу бойцам — опытный лагерник, он понимал, когда распорядок нарушается настолько, что не грех и вмешаться. С вохрой спорить себе дороже (недавно один кричал им «вы не советские люди» — ну и в карцере до сих пор, если вообще жив), а сукам окорот давать надо, иначе зарвутся вконец.

— Вы чего? — рявкнул он, и медбратья остановились, смотрят на него свирепо.

— Симулянт, — объяснил тот, который пониже ростом. — Из чичмеков, работать не хочет, ну мы и не возражаем, но чтобы лежать на больничке, надо болеть, вот он у нас сейчас и заболеет.

— Сейчас лопатой получишь, не шучу, — пообещал Лысенко. — Давай к себе, человека оставь в покое.

Который покрупнее, вдруг согласился:

— Пойдем, — за рукав увлек товарища на крыльцо, дверь скрипнула, закрылась за ними.

Бригадир что-то пробурчал сзади.

— Погоди, — Лысенко обернулся, показал жестом — я недолго, мол, — наклонился к избитому. Молодой восточный парень, лицо в крови, но руки-ноги целы, даже зубов выбитых не видно. В сознании. Коснулся лба — горячий, и от чего дрожит, неясно — от побоев или от лихорадки.

— Вставай, чичмек, — Лысенко подхватил его за плечо, повел к своему бараку. Пусть полежит, хотя бы пока не хватятся, помрет же, если не отлежаться.

— Я в картинах вообще ничего не понимаю, — вздохнул старик, — а художник тот, Лысенко его фамилия, мне однажды жизнь спас. А через много лет увидел по телевизору его картину с быком, думаю — память мне будет, возьму. Договорился уже с музеем, ребята и копию на замену изготовили, хорошую — да ты видела. Но музей уехал в Амстердам, и картина оттуда не вернулась, ты же знаешь. Ну и что дальше было, тоже знаешь. Мужа ты нового найдешь, молодая, красивая, сильная. А старый — ну, наказан, чего. Такой человек безнаказанным остаться не может, я считаю. Не в картине же дело, в справедливости. Понимаешь меня?

Валентина смотрела на него — яростно:

— Справедливость? То есть ты, старая курага, — вдруг пришло ей в голову ругательство, — считаешь, что справедливо у жены мужа забирать, ребенка, года ему нет, сиротой делать, горе приносить людям, которые тебе вообще ничего на самом деле не сделали — это справедливость? Где же вас таких делают, справедливых, собрал всех подонков по своему Узбекистану, дома от вас не спрячешься, в Европе не спрячешься, зарезали человека, и ты такой — справедли-и-и-вость. Да ты сам себя слышал, мразь? Если на таких стариках все у вас держится — да проклятое место значит, и ты проклятый. Сидит, лепешками своими торгует. На горе людском, на слезах тесто месишь, вкусно тебе, гадина? Вкусно?

И как будто лепешки и стали последней каплей, самого ругай, лепешки не смей. Старик выпучил глаза, посмотрел на Валентину и заорал:

— Вон!

Голос чуть сорвался, повторил еще громче:

— Вон!

Валентина не двинулась с места, смотрела на него в упор. Он тоже смотрел, но уже как будто неуверенно, без прежней силы.

— Вон! — третий раз повторил, хрипло, зло. Валентина засмеялась. И взгляда не отвела, и не отступила. Смотрит на него и смеется.

И он вдруг схватился за сердце и начал оседать на мешок с лепешками. Валентина растерялась — и это все? Я же его пальцем не тронула. А он смотрел на нее неживыми уже глазами, как будто подтверждая — да, красавица, это все.

Вокруг засуетились торговцы, кто-то заплакал, Валентина развернулась и пошла. Сначала думала заночевать в городе, достопримечательности посмотреть, отдышаться, теперь — да какое там отдышаться, надо ехать дальше.

Это в личке инстаграма Саманта Дрю, фотограф, ей написала — да, мол, никакого секрета, у нас в Хенли этот идиот всеобщее посмешище, и сам это понимает, недавно вечеринку для соседей закатил, задобрить хотел, но людей не задабривать надо, а уважать. Вот вам адрес, место известное, Кэмел-хауз, любой подскажет, но вообще не советую с этим джентльменом дело иметь, русские с большими деньгами — тот еще тип, фу. Валентина коротко поблагодарила в ответ и отправилась за новым билетом. Спасибо англичанам за безвиз для китежан — на кратковременные только поездки, но ей ведь дольше и не надо.

Летела, смотрела в свой блокнот, думала: все-таки Великобритания, правовое государство, там даже если наорешь на старика, как в Ташкенте — затаскают. Документы на картину все с собой, видео в телефоне, адрес есть — все полиция сделает, самой не надо геройствовать, колобки следствие закончили.

И опять посмотрела в молескин, зачеркнула красным первый пункт («узбеки»), подумала — нет уж, закончится все, когда она узнает, кто подменил картину первый раз, с кого все началось. Пока третий пункт в ее списке остается знаком вопроса, Игорь остается неотмщенным. А чтобы дойти до третьего, сначала нужен второй. Олигарх, олигарх. Справится полиция с олигархом, захочет?

В Гатвике взяла такси до Скотленд-ярда, усмехнулась — совсем кино какое-то дурацкое. Ехали долго, на дороге то и дело обнаруживался какой-то ремонт, машины стояли в пробках, гудели. Неухоженные пейзажи за окном, а когда начался Лондон — то и мрачные громады жилых многоэтажек разрушали представление об Англии из кино и книг, если с поправкой на масштабы и на двухэтажные автобусы, то такая, в общем, почти Россия. Ближе к центру виды, впрочем, стали вполне открыточными, и, увидев башню Биг Бена у реки, Валентина чуть не взвизгнула от туристического восторга — ого, он существует.