Чтение онлайн

Только ис­тинный Мудрец, только Священник от Духа способен опреде­лить степень человеческого раскаяния и, в редких случаях, про­изнести: «Ступай с миром, прощаются тебе грехи твои».

В том случае, когда кающийся приносит свою исповедь духовно близкому Человеку или кому-то, кто «просто» оказался рядом в минуту боли, пусть принимающий Исповедь помнит, что этот момент может определить всю дальнейшую жизнь кающегося. Пусть он исполнится благовейного и сострадательного внимания и склонит голову перед лицом Человеческой Боли. Путь он найдет немногие слова утешения, и пусть произносимые слова будут рождены в искренности его сердца.

Часто ли задумывались священники, превращающие Исповедь в скучную и механичную процедуру, к чему обязы­вает их сам акт духовного доверия кающегося? Многие ли из них осознают, что недостойный исповедник способен внушить кающемуся отвращение не только к религии, но к самому акту духовного доверия и самораскрытия? Увы, ко мне приходили слишком многие, чье робкое, только проклюнувшееся стремление раскаяться было сокрушено на первой же исповеди.

Экзотерическая форма исповеди – исповедь пе­ред имеющим духовный авторитет лицом – имеет свое отражение и в эзотерической Мудрости.

Подобно тому, как согрешивший приносит свое раскаяние ближнему или священнику, так духовный уче­ник исповедуется у своего Учителя или приносит свое покаяние непосредственно «к Престолу Создателя».

Учение о целительном раскрытии сердца и самостоятельной Исповеди подробно изложено в книге «Воззвание к Свету. Семнадцать практик самостоятельного духовного лечения» [148] .

Вот, например, форма исповеди Посвященных, предложен­ная средневековым магом Агриппом Неттесгеймским:

Разумеется, Человек волен облечь свою ис­поведь в любую форму.

Исповедь, как акт раскаяния, неизбежно сопро­вождается искуплением.

Что такое искупление? Это такая точка во време­ни, за которой личность как бы раздваивается: отныне существуют «Я» и «НЕ Я», где «Я» – наша личность после процесса раскаяния, а, соответственно, «НЕ Я» – это та старая часть нашей личности, обусловленная кармой и заблуждениями прошлого, которая прекратила существование, развеявшись, подобно иллюзии.

За свою физическую жизнь Человек может несколько раз переживать Искупление – и каждый раз будет происходить процесс расслоения на «Я» и «НЕ Я», иначе говоря, процесс очи­щения от бремени прошлого.

Искупление, сопровождающееся смертью старой личности и рождением новой, может быть названо Инициацией души.

Состояние Инициации, отсекающее в нас прошлое от будущего и «землю от огня», передано в «Священной Терапевтике»:

Альберт Больштедский, прозванный Великим, повернул массивный ключ в замке окованной железом двери. Открылась узкая, уходящая в темноту лестница.

– Фома! – позвал он. – Фома!

– Я здесь, Учитель, – донесся приглушенный голос.

– Дай свет.

Появился факел, который нес долговязый человек. Увидев бледное лицо своего Учителя и то, с каким трудом он держался на ногах, Фома Аквинский неодобрительно покачал головой и, перехватив факел, предложил руку.

Лестница привела в обширное помещение с камен­ным полом. В одной его части стоял длинный стол с множеством сквозных отверстий разной величины. В некото­рые из них были вставлены кривые металлические трубки, едким концом подсоединенные к различного рода стоя­щим на полу сосудам, а другим – выходящие в некое подобие камина, вделанного в стену на уровне груди чело­века среднего роста. Это зрелище дополняли сложные приспособления для удерживания предметов на весу, кипы пергамента и широкие, массивные свечи с толстыми фити­лями, по-видимому, используемые в качестве миниатюрно­го источника сильного тепла.

Большую часть другой половины помещения за­нимал тройной концентрический круг, расстояние меж­ду частями которого было покрыто четкими знаками, нанесенными углем.

Перед большим кругом был изображен меньший, в котором среди свечей стояла колба с зеленоватой жидкостью. Справа, в трех локтях от основного круга, сквозь дымовую завесу ароматических курений проступал алтарь. Над ним висело распятие, с четырех сторон окруженное письменами на выбеленной стене.

Все это было магической лабораторией второй половины тринадцатого века.

– Оставь меня, Фома. Я хочу побыть один.

– Но, Учитель, я думаю…

– Прошу тебя.

Вздохнув, Фома Аквинский толкнул протяжно заскрипевшую деревянную дверь и исчез в проеме стены.

Оставшись наедине с самим собой, Альберт Больштедский, тот, кого называли великим в магии, еще более великим в философии и величайшим в теологии, некоторое время стоял, пытаясь совладать с гнетущей его тяжестью. Затем, словно в приступе внезапной слабости, бросился перед алтарем на колени. Сердце его разрывалось от муки.