Чтение онлайн

— Учитель — это Камал? — понял Денисов.

— Гуру — ударение на первом слоге — Камал! Как ученый он уникален. Это все признают. И ученые, и писатели. В первую очередь востоковеды. Чтобы изучить механизм психотерапевтического воздействия, например, он принял обряд крещения, а чтобы проникнуть в тайны тибетской медицины, стал буддийским монахом. О нем можно много говорить… Мне, например, он велел постоянно контролировать себя, что бы ни делал, в каком бы состоянии ни находился. Переносить психологические нагрузки. Побеждать чувство, наступающее после кайфа. Преодолеть стыд, тщеславие. Терпеть неудобства. — Он еще ниже, на лоб, натянул капюшон.

— Какого ты мнения как боец о своей сегодняшней подготовке?

— Не знаю, — Костычев напряг мускулы, куртка на плечах словно раздулась. — Сильвестров считает, что мы достигли права носить только белый пояс, то есть низшей ступени.

— А как с приемами?

— Трудно сказать. Сен-сей заставил дать клятву. В самом начале… Суть в том, что мы будем прибегать к приемам только в целях самообороны. Еще — для спасения жертв нападения или в защиту общественного порядка.

Костычев выглядел вежливым, доброжелательным парнем. Скорее всего и был таким.

— Это все?

— Ну, и по указанию Учителя. Это подразумевается. У самого Сильвестрова желтый пояс, вторая ступень мастерства.

— А что за подготовка у Жанзакова?

— Чемпион! Актер и каскадер… Должен был получить дан от самого Аямы. Да вы, наверное, видели его в фильмах.

Денисов достал листок с цитатой о мастерах дзен, который перед тем показывал Лаву и Семеновой. Протянул Костычеву: написанное имело отношение к тому, о чем тот говорил.

— Знакомый текст? Костычев сразу подтвердил:

— Это Джиду Кришнамурти! Живой бог!

— Как там дальше по тексту? В курсе?

— Суть в том, — Костычев злоупотреблял словечком «суть», — что ученик должен безоговорочно подчиняться Учителю, верить, что удар, нанесенный ему Учителем, как бы благословение, сочувствие…

«Камал — Учитель! Гуру! Его приказ — закон для Сабира Жанзакова. Для других учеников…»

Наступила минута главных вопросов. Денисов безошибочно чувствовал ее приход, доверие рождало откровенность.

— У Камала есть враги?

Костычев удивился.

— Вообще нет. Двое-трое людей в Вильнюсе…

Ниязов, слушавший до этой поры молча, спросил:

— Знаешь их?

— Альгимантас, Миндаугас… — Костычев неожиданно легко произнес литовские сложные имена. — Один художник, другой физик. Считают, что у Камала поверхностные знания, что им нечему у него учиться. А сами по нескольку раз прилетали в Бируни, в Талас. Жили у него в доме.

— А еще? — Денисов подошел к окну. «Газик» уже ждал у подъезда.

— Вы имеете в виду Журавлеву? Целительницу?

«Любопытно, какая подготовка у амбала в голубых кроссовках, который дежурит у Журавлевой в прихожей? Какой у него пояс?»

— Ты надолго? — Дежурный оглянулся. — После твоей ориентировки сейчас со всех концов начнутся звонки. — Денисов посмотрел на часы:

— Скоро буду. Надо проветрить мозги.

— Суров ты, старик!

— А что остается?!

Через багажный двор Денисов вышел на Дубининскую, оттуда по трамвайным путям к хозяйственному. До него было недалеко. Магазин помещался в жилом доме, не работал. Денисов прильнул к витрине. Какая-то пара средних лет пыталась, как и он, что-то разглядеть сквозь мутное стекло.

— Полировка мне нравится, — глубокомысленно изрек мужчина.

Денисов заметил за витриной «БИО-3», «Лотос» — порошки, не вызывающие у жены аллергию.

У торца здания стоял автомат, он был свободен. Денисов так с утра и не позвонил домой.

«Пока не решу для себя все с Сабиром Жанзаковым, разговор все равно не получится…»

Он мысленно вернулся к Журавлевой, к телохранителю у нее в передней. К фотографиям целительницы. Одну он видел сам — руки врача у головы погруженного в себя болезненного юноши; о второй ему рассказали — профессор Семенова, научный работник, старик на даче у Милы: фото Журавлевой с дарственной надписью Камалу — «Учителю от благодарной ученицы».

«Ошибиться в том, кто Учитель, а кто ученик, невозможно. Журавлеву запугали!..»

Проект ориентировки в Вильнюс, который Денисов, вернувшись из квартиры сен-сея, сразу передал в управление дежурному, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Особенно занервничал ответственный — телекс должен был уйти за его подписью.

— Какие у нас основания? Журавлева, она что — пожаловалась? Просила принять меры?!

Разговор шел с выводом на динамик — на Павелецком дежурному наряду было все хорошо слышно; Денисов мог рассчитывать на молчаливое одобрение и поддержку коллег.

— Журавлева боится за ребенка. Явно дала мне это понять. Прижала к груди мальчика. И потом телохранитель в прихожей… — Связного изложения снова не получилось — кто-то мог понять, кто-то нет; расчет был на коллегу — профессионала.

Ответственный дежурный не соглашался: ему не хотелось ставить свою подпись на телексе.

— Тем более, от Сабира получено известие!

— Если с ним все в порядке, он бы обязательно связался с Сосногорском, с дочерью! С женой, наконец!

— Но Овчинникова же предупредила: «Мне он не позвонит!»

— Если несчастье… Совесть не позволяет обратиться за помощью к человеку, которого бросил… У него беда. Понимаете, наконец? Ему некому звонить. А может, нет возможности!

— Не будем пороть горячку!

— А если потом будет поздно?!

Отношения с ответственным были безнадежно испорчены. Утешало, что ответственные назначались на сутки, раз в месяц. Остальное время занимались своим кровным делом — БХСС, связь, материально-техническое снабжение. Или транспортом, как сегодняшний.

— И вообще! В чем причина ваших возражений? Какая у вас позиция?