Царь голод
Шрифт:
Что сделали они проклятиями своими? Что? Они – там, а мы – здесь. Они в тюрьмах, на галерах, на крестах, а мы пойдем в театр. Они дохнут – а мы будем их кушать – кушать – кушать!..
Смотрит на всех веселыми, жадными глазами. И вдруг сбоку жиденьким голоском начинает хихикать тощий Судья. Он выпрямился, положил руки на колени, и смех его походит на блеяние козла. К нему присоединяется другой, третий. Толстый сложил руки на подпрыгивающем животе и, задыхаясь, хохочет, как сквозь трубу, короткими, густыми выдыхами. Выходит так:
– Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи! Ху-ху-ху!
Смех растет, ширится, перебрасывается, как огонь под ветром, в разные концы, и вскоре хохочут все. Хохочут до исступления, до бешенства, до хрипоты. Все слилось в один черный, раскрытый, дико грохочущий рот. И только Смерть чем-то недовольна. Не смеется. Вдруг стучит кулаком, желая привлечь внимание. Сразу замолкают и испуганно смотрят на нее. Она молча грозит им темным тонким пальцем и собирает в портфель бумаги. Все встают.
Быстрыми короткими шажками, не отвечая на поклоны, Смерть идет к двери.
Опускается занавес.
Картина четвертая
Бунт голодных и предательство Царя Голода
Ночь великого бунта. Великолепная, чрезвычайно богатая зала. Статуи, картины старых и новых мастеров, мозаика, мрамор, тропические цветы.
Направо, сквозь широкую арку, спуск вниз по белой мраморной лестнице.
Налево, также сквозь арку, видна библиотека – ряды шкафов, уставленных книгами в богатых переплетах. Из предосторожности горят не все огни, и освещена зала тускло; всю заднюю стену занимают большие, почти до полу, окна, за которыми клубится ярко огненно-красное зарево пожаров. Когда в зале темнеет, на пол от окон ложатся широкие багровые полосы, и люди, стоящие у окон, бросают длинные черные тени. В том, как беспорядочно расставлена мебель, и в том, что хозяев трудно отличить от гостей, в движении танцующих, в забвении некоторых приличий чувствуется страх и ожидание. Музыка, помещающаяся на хорах, то начинает играть громко и бравурно, то беспорядочно замолкает; и одна какая-нибудь труба нелепо долбит свою ноту и сразу испуганно обрывается – точно охнув.
Дворец, охраняемый внизу стражею, считается местом относительно безопасным, и бунт загнал сюда почти всех, кому он враждебен и кто его боится. Так же, как и Зрители в суде, пышно разодетые декольтированные дамы и девицы, осыпанные драгоценностями, красивые, породистые; такие же мужчины, во фраках. Но есть и в сюртуках и даже в блузах: так, группа Художников и Писателей одета с несколько искусственной небрежностью.
Ученые почти все в сюртуках и пиджаках, некоторые довольно грязны. Тут же, в толпе, несколько священнослужителей со скромными, заискивающими лицами; к ним остальные относятся невнимательно и даже грубо.
Движения собравшихся суетливы. Быстро образуются группы и так же быстро распадаются, потому что все ищут нового и успокоительного; почти никто не сидит. Часто с осторожностью подходят к окнам и заглядывают на улицу, иногда безуспешно пытаются задернуть прозрачные гардины. И во все время картины где-то недалеко бухает набатный колокол голодными призывными звуками; и кажется после каждого особенно сильного удара, что ярче стало зарево и беспокойнее движения гостей. Удары колокола то учащаются, и тогда в них чувствуется надежда, радость, почти торжество, то становятся медленными, тяжелыми, печальными – точно устали и руки и сердце старого Звонаря. Так же непрерывно слышится хриплый рог Смерти. То далекий, то до ужаса близкий, он минутами заглушает все остальные живые и мертвые голоса; и тогда как бы сами гаснут многие огни, и все замирает в неподвижности, и по полу ложатся длинные черные тени от ярко багровеющих окон.
Занавес открывается при смешении всех этих звуков: бравурной, но растерянной музыки, хриплого рога и частых ударов колокола.
– Я все еще не могу поверить, что бунт вспыхнул. Какой ужас!
– Да и многие не хотят верить. Это произошло так внезапно. Еще только вчера все было спокойно и мирно.
– Но послушайте, что делается там. Эта смерть…
– Каждый удар колокола обрушивается на голову, как молот!
– Ведь это значит, что через минуту могут прийти сюда и убить всех: мужчин, женщин, детей.
– Нас охраняют.
– Ах, оставьте! Неужели вы верите в стойкость этой наемной сволочи, что внизу? Стоит перейти силе на ту сторону, и все будет кончено. Где Царь Голод?
– Там!
– Боже! Неужели он изменяет? Я всегда говорил, что не нужно доверяться этому подлому лакею, этому пройдохе, провокатору!
– Погодите бранить его. Еще неизвестно, с кем он, с нами или с мятежниками!
– Зачем играет музыка? Крикните ей, чтобы замолчала.
– С музыкою легче.
– Оставьте! Нас могут услыхать с улицы.
– Там не слышно. Там своя музыка. Послушайте!
Прислушиваются.
– Боже мой, какой ужас! Не нужно привлекать внимания. Эй вы, музыканты, замолчите!
– Неудобно без хозяев.
– Ах, разве теперь не все равно! Да замолчите же вы, там!
Музыка беспорядочно затихает. Ужас гостей.
– Что случилось?
– Почему музыка молчит? Что случилось?
– Сюда идут!
Громкий дрожащий голос:
– Господа, сюда идут! Господа, господа!
Все мечутся. Истерический плач.
– Да нет же, успокойтесь, ничего не случилось.
– Баррикадируйте двери!
Голос Хозяина дома:
– Что случилось? В чем дело?
– Кто-то приказал музыке молчать, и вот все в ужасе.
– Кто приказал? Как он смел? Музыканты, играйте. Господа, ничего не случилось. Сейчас будем танцевать. Кавалеры, приглашайте дам на котильон.
Некоторое успокоение. Кое-где даже слышен смех.
– Позвольте вас просить.
– Вы наступили на платье.
– Pardon!
– Конечно, бояться нечего. Раз Царь Голод с нами…
– А вы уверены в этом?
– Но, по крайней мере, история…
– Ах, это так шатко: история. Разве мы знаем настоящую историю?
– И это говорите вы, историк?
Сдержанный смех и улыбки.