Чтение онлайн

– Носи, Ольга! На семь ран заклята.

Взяла. Не признавала партийный товарищ Зотова бабкину ворожбу, но верила в добрые слова. От семи ран – считай, от семи смертей. Спасибо!

Вперед, товарищ Зотова! Веди бойцов к победе!..

Но рано еще о победе – близка, да в руки не дается. Наперерез эскадронам скачет белый Гвардейский полк. Ведет его генерал Иван Барбович, полтавский дворянин, Мертвый Всадник. Весь фронт знает его слова, перед каждым сражением повторяемые:

– Идя в бой, мы должны себя считать уже убитыми за Россию!

Мертвецкий Гвардейский полк – против лучшего красного эскадрона, дочь полковника – против генерала. Глаза в глаза, шашки «подвысь», пальцы вровень с лицом…

«Я гимназистка седьмого класса, пью самогонку заместо квасу. Ах, шарабан мой, американка, а я девчонка, я шарлатанка…»

Ольга Вячеславовна Зотова успела увидеть ледяные зрачки – мертвые очи Мертвого Всадника. Больше – ничего не успела.

Иван Гаврилович Барбович опустил шашку, на миг придержал коня, закусил губу, глядя на недвижное тело. Удивился, головой качнул. На красной валькирии – ремень с артиллерийской пряжкой. Непорядок!

Конский топот, конский храп. Кровавая лавина укатилась вдаль. Стих бой, слышно стало, как ковыль шумит, стрекочет в траве беззаботный кузнечик, как стонут недострелянные и недорубленные, пить просят да о смерти молят.

Курганы, бессмертные стражники, молчали на своем вечном посту.

Девушка захрипела, захлебываясь кровью, и поняла, что жива.

– В тот раз так и не померла, хоть и совсем рядом было, – спокойно заметила Ольга Вячеславовна Зотова. – И потом еще разок, под самую завязку, когда Антонова под Тамбовом кончали. Пока на фронте была, думала, война – дерьмо. А вот когда победим, в бане грязь смоем, сменим форму на цивильное, тогда и начнется всеобщее счастье, как и завещал товарищ Маркс. Не смейтесь, я ведь совсем девчонкой была, Надсона читала. «Друг мой, брат мой, усталый страдающий брат, кто бы ты ни был, не падай душой…»

– Я не смеюсь, – качнул головой белогвардеец.

– Надсон – мелкобуржуазный упаднический поэт, – строго заметил красный командир. – А того, кто над вами посмеяться рискнет, я мигом урою.

– Не надо, товарищи. Я и сама ломать об колено привычна.

Бывший замкомэск поморщилась, привычным движением расстегнула кобуру. На стол упал красный табачный кисет с хитрым вышитым вензелем.

– Газетки не найдется? Только не «Правду», от нее горчит чего-то.

Обошлись «Известиями». Щелкнула бензиновая зажигалка, и по комнате пополз густой махорочный дым. Бывший офицер и его красный коллега честно попытались сдержать кашель. Ольга Вячеславовна поняла и прониклась.

– Извините, товарищи. Пообещала бы в дальнейшем курить только в здешнем нужнике, но не могу. Не работается без табака, хоть штыками коли. Я о чем сказать хотела? Кончилась война, получила я справку, приехала в Столицу, службу нашла, комнату мне в центре выделили, не поскупились. Вроде как полное счастье наступило. А уже через полгода я от этого счастья в психбольницу определилась. За что и почему, чур не расспрашивать. Хотите, в личном деле прочитайте, если очень любопытные. Такая вот у меня «Война и мир» почти по графу Толстому… Ладно, как я понимаю, это ваш «ремингтон»?

Бывший замкомкэск глубоко затянулась, пустила над столом несколько трепещущих колец дыма и неторопливо направилась к скучающей в углу пишущей машинке. Пригляделась, брезгливо ткнула пальцем.

– Хоть бы пыль вытирали, товарищи! Это же тонкий механизм, всего на свете боится. Тряпка имеется?

Белый офицер и красный командир, найдя совместными усилиями требуемое, благоразумно отступили к подоконнику. Поручик воровато оглянулся и открыл форточку.

– Знаешь, когда она кобуру расстегнула, я уже решил…

– Ага! – шепотом ответствовал красный. – Я тоже. Слушай, как она будет на машинке печатать? Ей бы станковый пулемет!

В ответ раздалась длинная очередь – заработал «ремингтон».

– Вы, товарищи, не беспокойтесь, – донеслось сквозь непрерывный стук. – Я в 1917-м курсы ремингтонистов с отличием закончила, а потом в госпиталях навыки восстанавливала, чтобы не забылись. Кстати, можете не шептать, слух у меня хороший, клопа на стене чую.

Поручик хотел напомнить, что есть еще язык жестов, но благополучно смолчал. «Ремингтон» тем временем выпустил еще несколько долгих очередей и, наконец, умолк.

– Полная боевая, – удовлетворенно заметила Зотова. – Чего печатать будем?

Молодые люди недоуменно переглянулись.

– А-а… Может, вначале чаю заварим? – нашелся красный командир. – Вы как к мяте относитесь?

Поручик был вполне согласен с красной валькирией – война, как ни крути, дерьмо. Но эта субстанция случается слишком часто, чтобы каждый раз брезгливо зажимать нос и отворачиваться в сторону. В мир без войн он не верил, чему примером была его собственная недлинная жизнь. Он родился во времена Боксерской, учился читать в Русско-Японскую, успел на Германскую и прошагал от звонка до звонка самую страшную, Гражданскую. Сначала на белой стороне, после на красной.

Впрочем, попав летом 1921-го в Туркестан, поручик с удивлением сообразил, что не чувствует себя «краснопузым». На его гимнастерке не было привычных погон, к нему обращались «товарищ», но армия оставалась армией, а Россия – Россией. Полвека назад Скобелев и Кауфман железом и кровью присоединили эти земли к Империи. Инородцы, воспользовавшись русской Смутой, посмели взбунтоваться, и он, офицер Русской армии, был готов вести бойцов в буденовках против слишком возомнивших о себе беков и курбаши. «Классовая борьба» и прочая вредная чушь остались далеко, в Европе, здесь же имелись только свои и чужие. Он не Голем в волчьей шкуре, а, как и прежде, служит Родине.

С бойцами поручик был ровен и требователен, с комиссарами вежлив, чекистов обходил стороной. От штабной работы отказывался, просился в строй, на рискованные операции всегда вызывался первым.

Храброго краскома ценили.

5-го сентября 1922 года банда курбаши Асадуллы, сотня всадников при двух пулеметах, была настигнута в кишлаке Кайнар, что в восьми верстах от маленького глинобитного Нарына. Поручик атаковал прямо с марша. После короткого боя басмачи бежали, но красный отряд, нагнав их, заставил вновь принять бой. Через два часа банда перестала существовать, немногие уцелевшие, бросив пулеметы и вьюки, скрылись в непроходимых песках. Труп Асадуллы нашли на окровавленном поле среди нескольких десятков джигитов, разделивших его судьбу.