Чтение онлайн

Возлюбленная в свою очередь делается все более загадочной, становится чем-то непостижимым, таящим в себе нечто необъяснимое: «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник. Рассадники твои — сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица… Садовый источник — колодезь живых вод и потоки с Ливана» (Песнь песней 4.12).

Возлюбленная, «запертый сад», обладает, однако, тонкой чувственностью, которую можно выразить только языком запахов, благоуханий, тех непостижимых флюидов любовной магии, с которых, кажется, и начинаются возбуждающие игры. Только один раз прорывается избыток страсти, в опасном преддверии союза любви и смерти: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, люта, как преисподня, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный» (Песнь песней 8.6).

Здесь взрываются рамки простой влюбленности и явственно проступает таинственная близость любви и смерти. Подобно смерти, любовь означает растворение одного в другом.

Мы дали возможность Песни песней самой подробнейшим образом рассказать о себе, ведь тот, кто пишет об этой Песни, ее разрушает. Совершенно очевидно, что Песнь песней — «искусственная», собрание многих песен. То, что ее приписывали Соломону, не случайность. Только в его время представлялась определенная степень свободы в любовных делах, о чем свидетельствует Песнь песней. На время Соломона приходится также открытость всему чужому и иноземному. В конце концов, Соломон был мужем дочери фараона, возможно, это ее вдохновляющее влияние. В Египте ведь многочисленные Песни песней были известны задолго до Соломона. Они, вероятно, наложили отпечаток на Соломонову Песнь песней.

Так, например, в египетской любовной поэзии влюбленные называют друг друга «брат» и «сестра», и у египтян есть сравнение возлюбленного с оленем (Песнь песней 2.9 и 17;8.14), а возлюбленной — с садом (Песнь песней 4.12) или «кобылицей в колеснице фараоновой» (Песнь песней 1.9). Как «пламень» разгорается любовь и в Египте (Песнь песней 8.6) и там же «изнемогают от любви». Достаточно, надо думать, подтверждений, говорящих за принадлежность Песни песней к эпохе Соломона.

Остается вопрос, какая роль отводилась Песни песней в Библии? Один из ответов дал ученый Иоганн Ветцштейн в своей работе, опубликованной в 1873 году, он указывал на свадебные обычаи в арабской части Орана. В день накануне свадьбы невеста исполняет танец с мечом под аккомпанемент песни, восхваляющей ее украшения и прелести тела. Всю неделю, следующую после брачной ночи, молодую пару чествуют как царя и царицу и распевают самые разные песни.

И в Песни песней есть место о мечах (3.8), и влюбленные являются как жених и невеста, а также как царь и царица. Но правомерно ли переносить арабский обычай XIX века на добрых три тысячи лет назад? Атмосфера добрачной свободы, которая пронизывает Песню песней, не хочет вписываться в «супружеский образ» жизни. Ведь Песнь песней — торжество любовной игры, которой еще ничего не предписано. Возлюбленная еще не стала добропорядочной хозяйкой, еще ничего не знает и, пожалуй, не хочет знать о материнстве и уходе за детьми, никакая мораль не повисает на кончике указующего перста относительно великих и малых обязанностей в супружестве, верности и покорности.

Внимания заслуживает трактовка ученого Эрнста Вюртвейна, который с полным правом указывает на строгие формы заключения брака, где вряд ли допускалась свобода. Браки, как правило, не были выражением склонности друг к другу и любви, партнеров определяли родители и род. Брак заключался — и вот тогда вполне могло произойти все то, о чем так откровенно написано в Песни песней. В этом случае она становится своего рода зеркалом, в котором соединившиеся браком могли увидеть отблеск любви, какой они никогда бы не смогли узнать и испытать перед свадьбой. Значит, Песнь песней следует рассматривать как самоучитель по эротике для юных супругов? Насколько действенной оказывалась «шпаргалочка», текст умалчивает.

Нет, этого недостаточно. Песнь песней — это восхваление естественного зова любви, древнее восточное свидетельство слияния эротики с плотскими и духовными потребностями, предписание «любовь всегда права» в противовес всем общественным нормам. А для «эпохи Соломона» это значит, что пришло время освободить любовь и все, что ей сопутствует, от религиозных нравоучений и предоставить законное место праву человека на любовь. «Срывание покрова тайны», т. е. придание любви человеческого образа, как нельзя лучше соответствует «Соломонову просвещению», особенно после того как он зашел так далеко, что отобрал у священников право на суд. На «Соломонову эпоху» приходится «очеловечивание» не столько нравственный стороны отношений, лежащих на поверхности, сколько глубинных — в области чувств.

Отбросим в сторону эмоции и снова вернемся к тому, что гарем Соломона был выражением его усилий жить в мире со своими соседями. Но как он осуществлял мирную политику внутри государства?

Ключ к этому дает один библейский документ, отображающий деление Израиля на уделы во времена Соломона. Речь идет о том неоднократно обсуждавшемся перечне, который предстает пред нами в виде сухого перечисления, включенного в легенды о Соломоне (3 Царств 4.7).

Список не связан ни с предыдущим рассказом о Соломоновом суде, ни с последующими записями о премудрости Соломона. Этот документ и его списочный характер претендуют на историческую подлинность. Соломонов список — это единственное свидетельство административного деления страны, которое есть в Библии. Как правило, списки для историков что сухой корм. Но списки могут многое объяснить, это блестяще доказывает Соломоново деление на уделы.

Список показывает деление Израиля на 12 управляемых уделов, у каждого из которых был назначен приставник. Ошеломляющее открытие: в нем нет племени Иуды, включая столицу Иерусалим. Таким образом, деление на уделы относилось только к Северному Израилю. К чему бы это? Очевидно, в списке отражается факт, который всегда играл большую роль в истории: разделение Северного и Южного Израиля.

Уже оба восхождения Давида на трон показали нам эту двойственность. Давид стал вначале царем Иудеи и только спустя семь лет — царем Северного Израиля. Единственно благодаря личности царя объединяется то, что первоначально развивалось в отрыве друг от друга. Соломону тоже не удалось ликвидировать дуализм.

Иудея оставалась отдельным царством, на особом положении, которое игнорировало объединение в общую государственную систему. Так было с самого начала, так и продолжало оставаться. Сразу после смерти Соломона (926 до н. э.) удерживающаяся до тех пор царем империя снова распалась на два государства. Иерусалим не являлся уже столицей всего Израиля, а только государства Иудеи.

Следовательно, нужно предостеречь от того, чтобы суть государственного устройства, по Соломону, понимать как единое государство в современном смысле. С этой точки зрения, интересно взглянуть, как оценивают такое положение дел современные историки.

Так, крупный израильский историк и археолог Иоханаан Ахарони приходит в конце концов к негативной оценке Соломонова деления на районы, которое углубляло двойственное положение Иудеи и Северного Израиля. Ахарони усматривает в неопределенности дуализма у обоих государств «самую тяжкую» ошибку Соломона. Эта уничтожающая оценка становится понятной, если исходить из нынешних общеизраильских интересов.