Царьград. Трилогия
Шрифт:
Выпив вина, Алексей немного помолчал, а потом уже, как бы невзначай вроде бы, спросил про Сладенькую.
– Сладенькая? – сосед почему-то вздохнул и, покачав головой, предупредил: – Не вязался бы ты с ней, друже! Себе дороже обойдется.
– Что так?
– А так… деловая она. Не наша! С теми только идет, кого хочет. Акакий Свиной Глаз, здоровенный такой детина, ты, верно, знавал его, как-то попытался ее завалить. Завалил, чего там. Она и не сопротивлялась, смеялась только. Веселая… А потом Акакия без головы нашли. Одно тело. По приметам только и опознали, у Свиного Глаза шрам такой был на брюхе, это ему еще лет десять назад…
– Так ты не сказал, где мне ее сыскать-то? – невежливо перебил молодой человек.
– Погоди… как стемнеет – придет. Или не придет – тогда завтра. Или – послезавтра.
Сладенькая все же появилась сегодня. Протокуратор конечно же не узнал ее, поскольку на лицо плохо помнил, да и темновато было вокруг. К тому же не принято пристально всматриваться в лица входящих – сие сразу наводило завсегдатаев на вполне определенные мысли – соглядатай! Чужак!
Однако то, что Сладенькая таки явилась, Алексей сразу же определил. Определил безошибочно – по песням. Жавшиеся в углу потрепанные проститутки уныло сипели что-то про козла и волка, но тут вдруг живо изменили репертуар, и солировать стал такой молодой свеженький голосок, очень даже, кстати, приятный. И песня неплохая:
Жена злонравная – крушенье для мужей, Неисцелимый злой недуг, проникший в дом, Супругу казнь, угроза кары каждый день…– Ха! – дождавшись окончания песни, громко воскликнул протокуратор. – Кто это тут поет Педиасима?
Он знал эти стихи, их любила Ксанфия и частенько пела, качая колыбель с Сенькой. Иоанн Педиасим – «Желание». Господи! Увидеть бы их, хоть издали… Да видел, видел уже… То-то же, что только издали… Ничего! Еще чуть-чуть терпеть осталось.
– Ну я пою? – вздернулась из своего угла молодая девчонка – красотулечка с черными сверкающими очами в обрамлении пушистых ресниц. Одета была в отрепье… Но какое чувственное отрепье! Разорванное, можно сказать, умелою рукой эротомана-художника. Подол – уж куда выше коленок, вырез на груди глубокий, как Эвксинский Понт, а сквозь большую дыру на бедре проглядывает чистенькая нежно-смуглая кожа. Странно чистенькая для такого тряпья!
– Я пою! А что? Тебе не нравится?
– Нравится! – ненароком подвинув проституток, Алексей уселся за стол. – Но я больше родосские песни люблю, вряд ли ты их знаешь.
Теперь, пожалуй, я тебе свои подставлю губы, Хоть и давала я зарок с тобой не целоваться. —с усмешкой продекламировала юная чертовка.
И – Алексею на миг показалось – чуть было не высунула язык: что, мол, съел?
Пришлось похвалить:
– Ай, славно. Угостить, что ли, вас всех вином?
– Угости, коли много денег.
– На такую компанию, чай, найдутся!
К неожиданному стыду своему, Алексей чувствовал, что все его обаяние не произвело на Сладенькую никакого особого впечатления. Сидела, ухмылялась, перешептывалась с подружками, попивая дармовое вино. Потом, словно бы что-то вдруг вспомнив, дернулась, вскочила на ноги… И не успел протокуратор и глазом моргнуть – как прелестница уже выбежала вон из харчевни. Что и говорить – быстра!
Так и Алексей не пальцем деланный!
Кивнув падшим женщинам, встал, попрощался со всеми, вышел… Ага. Во-он фигурка… Догнать – плевое дело.
– Эй, милашка, постой-ка!
Сладенькая обернулась, как показалось уязвленному протокуратору, разочарованно:
– А, это ты… Кто тебе сказал, что я милашка?
– На лице написано. Я как раз такую, как ты, и ищу.
– Зачем?
– «Декамерон» Боккаччо читала?
– Нет.
– Так это я написал! Точней, перевел.
– Господи! Так ты писатель, что ли?
Девушка взглянула на молодого человека уже гораздо более благосклонно – чувствовалось литературное образование.
– И зачем же тебе понадобилась такая простая девушка, как я?
– Пишу роман… пьесу… драму…
– Драму?! Интересно, о чем же?
– О тяжелой доле одной юной девы! О, сколь несчастливое было у нее детство – ни друзей, ни подруг. Одни монахини-воспитательницы да сладострастный тиран-отчим. О, как он ее домогался!
– Как? Ну как, расскажи, мне интересно.
– Ну не здесь же…
– Есть одно место. Если не боишься, идем.
– А чего мне бояться в такой компании?
– Господи… Никогда раньше не была знакома с писателем! Да еще таким, что сочиняет драмы.
– Драмы о грешной жизни, – пряча усмешку, пояснил Алексей. – Мое имя – Мелентин, Мелентин из Эвбеи. Слыхала, наверное?
– Может быть, и слыхала. – Девушка взглянула на протокуратора с интересом. – Только забыла. Ничего! Ты ведь мне о себе напомнишь, правда?
Столь бурной очи Алексей не помнил уже давно! Сладенькая оказалась настолько изобретательной и ненасытной, что молодой человек и сам, забыв обо всем, полностью поддался ее напору, да так, что очнулся лишь утром, когда первые лучи солнца уже стучались в небольшую каморку грешницы, уже проникали юркими светящимися полосочками сквозь закрытые ставни.
Ну и ночь… А девушка! Да уж, пожалуй, она полностью оправдывала свое прозвище. Великолепно сложенное тело с золотистой, чуть смугловатой кожей, упругая грудь с бархатисто-твердыми коричневыми сосками, стройные бедра, томный, по первости нарочито скромный взгляд, стыдливо опущенные ресницы… «Ну вот, здесь я и живу… иногда». А – почти сразу же – бурный взрыв страсти! И сброшенная на пол одежда, и ласкающие, нежные руки, и блеск в черных торжествующе-наглых глазах. Да, в этих глазах было желание, огромное, всепоглощающее желание… одно. И еще – кураж.
– Ты что, уже собираешься уходить? – приоткрыв глаза, сонно спросила Сладенькая. – Рано!
– Но есть еще дела…
– Никакие дела никогда не заменят страсти! – убежденно отозвалась девушка, и Алексей, погладив ее по плечу, поцеловал в губы.
– Ты поможешь мне закончить мою драму?
– Помочь? – Марина потянулась, ничуть не стесняясь, да и чего уже было стесняться, и уж тем более – кого? – И как это я смогу тебе помочь?
– Я давно уже ищу в этом городе сад наслаждений и томного изысканного порока! Знаю, что такой есть.