Царьград. Трилогия
Шрифт:
Вечером, как и обещал, старший тавуллярий спустился на первый этаж, к плотникам. Утрешний знакомец Прохор Богунец встретил гостя с улыбкою:
– Проходи, проходи, друже, знакомься! Это наш казначей, Феодор, это – Панкратий с Терентием, там – Николай…
Алексей, в свою очередь, тоже представился, как всегда обозвавшись философом из Мистры.
Выпили, закусили…
Экий человек этот Прохор – держится, словно вельможа! Не скажешь, что плотник.
Вино оказалось неразбавленным, крепким, живо шибануло в голову, и не одному только гостю. Хозяева тоже оживились, разговорились, обсуждая свои дела.
– А я говорю, этот смотритель дорог больно уж хитрый малый!
– Должность у него такая, Терентий.
– Должность должностью, а все же нет у меня ему веры. Как бы не объегорил!
– Да пусть только попробует!
У гостя же был к хозяевам свой интерес.
– Прохор, а вы давно здесь обретаетесь?
– Здесь? Да с лета. – Артельщик усмехнулся и налил в кружки вина из большого глиняного кувшина. – Утром на работу выходи – где мост какой подлатать, где леса сколотить, где что. Обедаем там – сюда только ночевать и являемся, ну и по праздникам еще, бывает, попоем песен.
– И так же со всеми жильцами знакомились, как вот сейчас со мной?
– Знакомились, так… Мы ведь, знаешь, народ незлобивый, всю жизнь вместях привыкли. Ну девчонку, Мелезию, к себе не зовем – все ж у нас народ грубый, а Мелезия славная такая девчоночка – всегда улыбнется, поговорит, душа-девка! Да ты ее, верно, видел, на твоем этаже живет – красавица, любо-дорого посмотреть, однако – и скромница, честь свою блюдет.
– А чем занимается?
– Да бог ее знает. Мы не интересовались. Живет и живет себе.
– А другие соседи как? – не отставал старший тавуллярий.
– Да по-разному. – Прохор пригладил бороду. – Парнишку молодого, Епифана, мы сюда тоже не кличем – молодой ишо, неча к хмельному с младых лет привыкать, а вот других соседушек звали – да те все нос воротили, брезговали, видать! А ты, Алексей, сразу видно – наш человек, хоть и философ!
– За других так скажу – сволочи! – подал голос сидевший рядом Терентий, молодой вислогубый парень в меховой телогрейке. – Рожи – как у висельников, что у одного, что у другого. Одного, говорят, в драке прирезали, другой, Созонтий, вроде как недавно исчез.
– Как так исчез? – напрягся Лешка. – С чего бы это вдруг тут людям исчезать?
– Да так… Бабка Виринея жаловалась – обещался, мол, Созонтий, сегодня с утра зайти, за прошлую неделю расплатиться – так что-то не зашел, вообще носу не кажет.
– Видать, денег нет, – старший тавуллярий махнул рукой. – А ну-ка, ребята, выпьем!
– Вот! – одобрительно расхохотался Прохор. – Я же говорил – наш человек!
Допив кувшин, послали самого молодого – Терентия – за вином, в который раз уже. Вообще, Лешка заметил, что Терентия тут не очень-то уважают, так, терпят просто, а тот лебезит, услужить старается. Спросил:
– Он что у вас, каждый раз бегает?
– Да ему в охотку – Мелезка уж больно нравится, вот и стережет – вдруг да та покажется!
А вот эти слова гостю очень даже не понравились. Нет, не то чтобы взревновал – к кому, чай, Мелезия ему не жена, да и вообще они едва знакомы – а все же… Все же какое-то не очень хорошее нахлынуло чувство. Лешка помнил: вот раньше, еще в той, прошлой жизни, сидишь, бывало, в сельском клубе на лавке, на девок глазеешь, ждешь не дождешься медленный танец, чтоб пригласить, а, как заиграет, наконец, музыка, ноги, словно ватными делаются, и такое дикое нахлынет вдруг смущение, что и с места не встать. Пока решаешься, видишь вдруг, как какой-то прохиндей – и откуда такой только взялся? – к присмотренной тобою девчонке – шасть! Позвольте, мол, пригласить – а та не отказывает, с чего бы?! И такая обида нахлынет – вот, как сейчас, хоть и, казалось бы – не с чего.
Интересно, было что-то у этого Терентия с Мелезией или нет? Алексей покачал головой – в конце-то концов, ему-то какое дело – было или нет? И все же… Спросить у самой девчонки? Пошлет куда подальше с такими вопросами – и правильно сделает.
А пирующие плотники между тем затянули песню, да не простую – любовную:
Сегодня только начал плющ вкруг пальмы стройной виться. Увидит завтра стар и млад, какой любовью любит Невесту милую жених, как пылко обнимает, Целует локоны ее вкруг шеи лебединой.Голова кружилась, и вдруг сильно захотелось спать – вот, что неразбавленное вино с людьми делает!
– Ну, пойду, пожалуй, – Алексей поднялся со скамьи. – Прощайте, други. Приятных вам снов.
– И тебе удачи! – захохотал Прохор.
Простившись, Лешка первым делом спустился под лестницу, в уборную, после чего долго умывался под рукомойником во дворе. Видел, как мимолетным виденьем прошмыгнула мимо Мелезия, хотел было крикнуть – да девчонка уже убежала в дом.
Махнув рукой, Алексей постоял немного на улице, подставив мокрое лицо свежему морскому ветру. Моросил дождь и это неожиданно было приятно. Темнело, хорошо так темнело, не как вчера – с месяцем и звездами – на этот раз куда как плотнее, беспросветнее.
Порыв ветра швырнул за шиворот воду с ветвей раскидистой ивы. Лешка поежился и быстро зашагал в дом. Хозяйка, бабка Виринея, как всегда, дремала в углу в старом кресле. В очаге догорали поленья, распространяя приятное тепло, пахло подгоревшей кашей, молоком и прогорклым оливковым маслом.
Поднявшись до середины лестницы, старший тавуллярий вдруг замер, услыхав наверху, в коридоре, какую-то возню. Прислушался:
– Пусти!
Голос Мелезии!
– Ну, пусти же!
В ответ что-то сопливо загундосили.
– Отстань, хуже будет!
Тут же послышался хлесткий звук удара и приглушенный мужской вопль. И сиплый рык:
– Ах ты, сука! На!
– Ай…
Похоже, девчонке заткнули ладонью рот. Скотина – кто б ты там ни был! Нельзя так с женщинами…
В два прыжка Алексей оказался в коридоре. Темно – хоть глаз выколи, лишь какая-то возня в дальнем углу. Черт, и как же тут вмешаться-то?
А так!
– А ну, что тут делаете, а?! – нарочито громко воскликнул Лешка непререкаемым тоном бескомпромиссного борца за общественную нравственность.