Чтение онлайн

А потому нетрудно догадаться с какими далеко идущими намерениями на филфак иногда наведывались студенты какого-нибудь мехмата или физфака! Причем нередко визитеры (вот уж что в СССР было точно – так это протекционизм и блат во всем и везде) прибегали к дружескому посредничеству эсэсэровцев с просьбой привести на вечеринку сокурсниц. И следует особо отметить, что удовлетворение такого рода просьб страждущих собратьев по храму науки стало для членов сообщества едва ли не делом чести.

Избалованные вниманием прелестных сокурсниц соратники, таким образом, являлись на какую-нибудь очередную лекцию, ощущая себя едва ли не султанами в серале…

Справедливости ради нужно заметить, что при этом от превратностей учебно-воспитательного процесса, так и норовившего всячески омрачить их упоительное бытие, соратники всё же не были застрахованы. В список золотых легенд ССР вошла история о том, как Виктор был подвергнут обструкции преподшей по древнерусскому языку.

Как-то раз на лекции соратник, устроившись с симпатичной кареглазой блондинкой за последней партой в огромной аудитории, принялся срывать цветы любви (нынче это зовется на западный манер петтингом), не обращая никакого внимания ни на пожилую даму, всякое повидавшую на своем педагогическом веку, ни на остальной окружающий мир, в том числе, нимало не заботясь о необходимости вести конспект.

Минут 20 (двадцать!) спустя, когда терпение профессорши порядком истощилось (нужно заметить, что при поцелуях и страстных объятиях, а также иных безнравственных действиях, несовместимых с учебно-воспитательным процессом, парочка испускала громкие стоны, разносившиеся по всей увлечённо строчащей конспекты аудитории), она с сардонической улыбкой сделала предававшимся петтингу эпохальное замечание: « Воркуете, голубки!..», после чего до того хихикавший поток (70 студенток и 8 студентов) разразился, наконец, громким и недоброжелательным хохотом.

Нужно ли говорить о том, что в результате данного нетактичного замечания петтинг был забыт и парочка вынуждена была отдаться учебно-воспитательному процессу?!

Следует заметить, что рассматривая превратности, связанные с осуществлением учебно-воспитательного процесса, как неизбежное, под стать очередям в магазинах или толчее в городских автобусах, зло, Виктор достаточно быстро утешился и в дальнейшем уже на основы советской педагогики посредством петтинга не посягал.

Нужно также заметить и что славные обаятельные эсэсэровцы уже в первом семестре научились пользоваться своим привилегированным (султанским) положением, почти как деятели партии и правительства причитавшимся им по рангу спецобслуживанием. Так, Арег, беззастенчиво, если не цинично, эксплуатируя большое и чистое чувство, которое к нему испытывала хрупкая и нежная однокурсница, повадился водить к ней на ужин всю компанию. В честь данных культурных мероприятий Виктор, перефразируя некую песенку безнравственного содержания, даже разразился следующими виршами:

« Армишка, милое созданье!

Спешим к тебе мы на свиданье!

Если в доме горит свет,

Значит, дома папы нет!

Чап – чарап– чарап – чарели!»

Надо ли говорить, что суть воспетого свидания сводилась к быстрому освобождению чужого (особо при этом свирепствовал алчный Цукер) холодильника от излишков дефицитных продуктов?

– А что делать?– пытался бывало оправдать свои и соратников неблаговидные действия лучший футболист гранфаллона. – Бедному студенту всегда хочется кушать

В скорбном молчании Сурен, захватив с собой кастрюльку, пакет с горохом и бутылку пива, ушел на кухню, располагавшуюся в противоположном крыле их второго этажа.

В его отсутствие жизнь в комнате, населённой исключительно эсэсэровцами, вошла было в обычное русло, а именно, под звон гитары послышалось пение Арега: «Тише, люди, ради Бога, тише…», как вдруг с улицы донёсся крик: «Тхек! Дзер мот инча катарвум (Ребята, у вас что там происходит?)?»

– Потерпевший вонц вор экав (как будто бы пришёл), – прервав песню, отреагировал Арег, а Цукер, по пояс высунувшись в окно, уже общался с соратником: – Больш, у нас пиво есть. Поднимайся, Суро ушел «гороху» варить…

Очень скоро, дробно цокая деревянными на босу ногу сабо, в комнату вошел «душа».

– Сабо где оторвал? – удивился Виктор.

– Махнул не глядя, – отмахнулся потерпевший. – А, негодяи, пиво дуете?!

Взяв бутылку из ящика, он достал из кармана мятый фунтик с фисташками, бросил его на стол и приговаривая: «Фыстана, фыстана, кер пупулэт хастана!» («Фисташка, фисташка, иди ко мне, чтоб члену не было тяжко!»), стоя, не усаживаясь на личную кровать, принялся за пиво. Сделав добрый, в полбутылки, глоток он, наконец, спросил: «Какой горох?»

– К пиву. У них в Кировабаде…, – начал было объяснять Арег…

– … Хорошо хоть у вас, в Степанакерте, тутовку, а не пиво с «горохой» пьют …,– прервал его беглец.

После неискреннего пассажа, посвященного «тутовке», «душа» невольно поморщился и икнул, вспомнив свой прошлогодний вояж в Нагорно-Карабахскую автономную область, в гости к Арегу, где его, как дорогого гостя, увы, систематически потчевали данным не вполне им любимым крепким и духовитым напитком. Кстати, именно в доме родителей Арега состоялось незабываемое знакомство «души» не только с запрещенной в Союзе самогонкой, но и с другом семьи Видади, азербайджанцем с большой душой и не менее большим животом. Видади, что также очень не понравилось Вардананку (потомку древнего рода, некогда давшего государству армянскому самого знаменитого спарапета), подверг сомнению справедливость его эсэсэровского прозвища, нагло заявив: – Эти ти Балшой? Нэт, эти я Балшой!– многозначительно при этом погладив свое необъятное брюхо.