Чтение онлайн

— Связи нет, — просветил ее Володька, беззаботно щурясь. — Горы!

— Да причем тут горы… — забурчала сестричка, пряча радик. — Авария, наверное… Я маме обещала позвонить, как приеду, а на вокзале… забыла совсем!

— Чучелко! — ласково сказал я, приобнимая Настю. — Не волнуйся, маме не до тебя. Она вся поглощена воспитанием подрастающего поколения.

— Юлька такая хорошенькая-хорошенькая! — засюсюкала сестренка, складывая кулачки на груди.

— Ну, так обрадуй бабушку, — вкрадчиво шепнул я ей на ухо. — Еще одной девочкой! Ну, или мальчиком. Костя давно готов!

— Я не готова, — вздохнула Настя. — Знаешь, чего боюсь? Что, вот, старая жизнь кончится и начнется новая, семейная. А вдруг того хорошего, что было, в ней уже не останется? Понимаю, придет другое, но понравится ли оно мне? Только ведь ничего уже не изменишь!

— А ты не переживай, — усмехнулся я, подходя к кассе. — Пусть все идет своим чередом… — и протянул деньги под стекло, глянув на схему трибун. — Семь билетов, пожалуйста, по два рубля.

— Во дерут… — забурчал Киврин. — Я на Олимпиаду за пять рэ покупал, на отборочный, так то Олимпиада!

— Не ворчи! — Наташа чмокнула его в нос. — И не будь жадиной!

— Я не жадный, — заулыбался Володя, — я домовитый.

— Пошли, домовитый!

Мы устроились на трибуне не в худшем месте, довольно близко к арене, где ползали ледовые комбайны, похожие на синих жуков, и начищали каток.

— В Медео самая чистая вода в мире, — делилась своими познаниями Лиза, — и лед получается идеальный! — раскрыв свою объемистую сумку, она торжественно достала пирожки. — С капустой. Держи!

— Теплый еще! — изумился я, вгрызаясь в блестящий, словно лакированный бочок.

Надо ли говорить, что открытие чемпионата я пропустил, занятый более увлекательным делом? Наташа раздавала рогалики с коржиками, а Настя бережно разливала чай из термоса по бумажным стаканчикам.

— Мне половинку, — улыбнулся я сестренке, — чтоб не остыл.

— Тебе, может, с мякотью? — отзеркалила мою улыбку Настя, и чуть не пролила паривший чай. — Ух, ты! Моисеева и Миненков! Они в Инсбруке второе место заняли, в феврале еще!

Киврин, сидевший рядом, пихнул меня локтем.

— Держи! — он протянул полевой бинокль, потертый, но по-прежнему сорокакратный.

— О-о! Самое то… — я навел оптику на Моисееву.

Не зря же ее постоянно признавали самой хорошенькой фигуристкой, даже на мировых ристалищах.

Ну, в общем-то, да… Фигурка, личико… Косметики, конечно, наложено, как на гейше, но уж таковы правила любого шоу, начиная с театра. Иначе зрители увидят бледное пятно вместо лица.

— Костюмы красивые, правда? — сказала Рита, толкаясь мне в плечо.

— Костюмы?

А, ну да, черный костюмчик с синим отливом…

Все-таки, до чего ж мы разные! Женщины обращают внимание на внешнее, оценивая одежду, туфельки, прическу, а мужчины зачастую и не видят вовсе «обертку»! Они оценивают «конфетку» — суть, а не форму, раздевая девушку глазами, исследуя ее фигуру и формы.

Поэтому прелестницы, собираясь на свидание, зря мучают себя вопросом, что же им надеть — платья нам только мешают…

Энергично загремел пасадобль, и пара, застывшая на льду, ожила, закружилась в жестком ритме. А я, пользуясь моментом, оглядел трибуны в бинокль.

Удивительно, но стадион был полон едва наполовину — целые ряды пустовали. Вот телеоператор ссутулился, плавно ведет камеру, держа танцоров в прицеле… Тьфу ты! В фокусе.

«Забавно…» — мелькнуло у меня.

Рита как раз шушукалась о чем-то с Настей, и я отклонился назад. Марина, сидевшая выше, подалась ко мне.

— Марин, глянь на крайнюю трибуну слева.

— А что там?

— Сплошь казахи! Тут везде народ с русскими мор… э-э… лицами, и только там — нерусь.

«Росита» приложила бинокль к глазам, и теперь мне были видны лишь пухлые губы четкого рисунка.

— Да-а… — приоткрылись они, выпуская согласие. — Странно…

Музыка смолкла и трибуны заплескали.

— Пять — шесть, пять — семь, пять — шесть, пять — восемь… — разнесся голос диктора.

Зрители шумели волнами, одобрение сталкивалось с возмущением.

— Ну, чего они? — огорченно воскликнула Настя. — Ну, хороший же прокат!

—…Наталья Линичук и Геннадий Карпоносов! — гулкие динамики окатили арену жестяным призвуком.

Вот только не удалось фигуристам восхитить зрителей техникой и артистизмом — микрофон противно взвизгнул, и гортанный голос окатил стадион:

— Свобода Казахстану! Да здравствует Алаш-Орда! Русские, убирайтесь в свою немытую Россию! Казахстан для казахов! Смерть русским оккупантам!

Неизвестный, засевший в будке диктора, не говорил, не толкал речь, а выкрикивал лозунги. Но одними оскорблениями не обошлось — замерцали огоньки выстрелов, и тут же донесся сухой автоматный треск. Буквально тремя рядами ниже пули щепили сиденья.

Мои эмоции в тот момент словно выключились, я как будто вчуже следил за терактом, пригибаясь сам и клоня Риту.

— Это алашисты! — крикнула Марина, словно изумляясь людской подлости.

— Уходим! — гаркнул я. — За мной!

Мое тело действовало на рефлексе — пригнуться, соскочить рядом ниже, рвануться к той самой «казахской» трибуне — туда очереди не долетали. Напряжение, что копилось еще на Байконуре, скручиваясь во мне пружиной, выходило сейчас наружу, освобождая от страхов — легкие дышали вольно, мышцы послушно несли меня, глаза шарили вокруг. Ага…

По крутым ступенькам ссыпались двое автоматчиков в шапках-бориках. Один из них оступился, но другой, с волосами до плеч, развернулся к нам, скалясь и вскидывая «калаш». Грохнул «стечкин», снося хиппующего стрелка, а тут и я допрыгал, ломая горло его неуклюжему напарнику. Вырвал автомат из слабеющих рук, рассовал по карманам запасные магазины…

— Киврин!

— Я! — Володька тоже вооружился, падая на одно колено и резко крутя головой.

— Шапку возьми!

— Есть!

Я оглянулся только раз — девчонки мчались за мной, пригибаясь, вжимая головы в плечи, но никаких криков и слез. Боевые подруги!