Целомудрие
Шрифт:
— непременно мы приедем! — уверенно подтверждает Павлик. радостно ему, что эта милая кузиночка меняет разговор так деликатно. — только и вы к нам приезжайте! — Он краснеет и добавляет с усилием: — Приезжайте с Грише!
Покрываются тенями и щеки кузины. Оба смотрят друг на друга смущенными взглядами.
— С Гришей? — повторяет она почти враждебно и сейчас же отходит.
Удивляется Павел. Что это? Почему она встретила его слова так? Но из-за какого-то упрямства повторяет:
— Да, да, непременно с Гришей.
«Зачем я это ей сказал?» — тут же проплывает в уме.
Трогаются лошади, звеня колокольцами. Впереди едет тарантас Александры Дмитриевны, Павлик с мамой едут за ними.
Хотя ночью полнеба и было укутано тучей, сейчас небо ясное и бездонно голубое. У обоих экипажей верха откинуты; Павлику ясно видны широкие плечи бабушки Александры Дмитриевны, ее голова и жирная шея; а подле нее еще две головы — как репки: лохматая, вихрастая, в шапке с красным околышем и узенькая, блещущая золотым пеплом, в белой шляпке и шарфе.
«Да, сидит она там, вблизи кадета, а могла бы сидеть около, вот здесь».
И все-то время вертится из стороны в сторону вихрастая голова. Стоит только пролететь над экипажем вороне, как оборачивается Гриша и кричит Павлику:
— Павлик, Павлик, смотри, ворона! Гей-гей!
Ничего интересного не находит Павел в том, как летит ворона, а кадет все кричит и машет руками. «Ну как же он надоел своими криками! Как он Линочке надоел».
Теперь кадет бежит за своим экипажем и обрывает по дороге листья кустарников и швыряет ими в кузину Лину.
— Павлик, Павлик, я всю ее закидал! — голосит он еще, а Павлик думает: «Ну какой же он глупый, а еще кадет».
Поравнявшись с экипажем Павлика, он бежит подле лошадей, стремясь не отстать, потом вскакивает на подножку тарантаса и предлагает:
— Вылезай из экипажа, побежим рядом, кто кого перегонит.
Собственно говоря, на это предложение Павел охотно бы согласился: пробежаться это неплохо; но впереди едет барышня с серыми глазами — что она подумает о нем, что скажет? Пожалуй, и Павлика сочтет таким же глупцом.
Наконец среди равнины, как марево степи, появляется в дымке черная каемка оврага. Ямщик объясняет, что это и есть Погромный овраг, а за ним в глубоком тумане утра блещет крест церкви и сереют дома. Эта деревня называется Черный отрог. И Погромный овраг, и Черный отрог звучат как-то устрашительно; но так охватывает все бесконечное солнце, так налит оно и уничтожает в душе всякие страхи; вот кудрявый вязок стоит одиноко среди зеленой равнины, и под ним дремлет стадо.
— Если бы у меня было ружье, я бы всех коров перестрелял, пока они снят! — кричит Гриша, и Павлик даже вздрагивает: «До чего же он дурак!»
А овраг все ширится, все растет перед глазами, из черного становясь красным и бурым. Обрывистые утесы его высится над днищем, кое-где еще заполненным водою. Останавливаются оба экипажа.
— Тут только и есть одна дорога, — говорит ямщик, да и то надобно вылезать.
Сейчас же выбираются из тарантаса мама и Павлик. Александра Дмитриевна тоже вылезла и идет к ним с Линочкой.
— Пронеси только заступница, ужасно боюсь оврагов! — говорит она.
Кучера подвязывают у своих экипажей задние колеса веревками, чтобы было удобнее спускаться с крутизны; Елизавета Николаевна берет за руку Павлика, Александра Дмитриевна — Лину, и так все идут по кривому спуску. Гришу же не поймать: он носится по днищу оврага, гоняя ворон.
— Павлик, смотри-ка, что я нашел здесь! — кричит Гриша, подбегая с палкой. А на палке торчит лошадиный череп с ощеренными зубами, с пустыми огромными впадинами глаз.
— Я тебе в последний раз говорю, Гришка! — В голос бабушки прокрадывается отчаяние. — Брось чту мерзость, приедем выпорет тебя отец!
Скрипя, спускаются перед ними на дно оврага экипажи; улучив момент, Александра Дмитриевна схватывает за руку сына и так трясет, что голова кадета откачивается, как маятник.
— Я тебе и сама задам! — жужжит она, как оса.
В это время Линочка остается одна и, осмотревшись, быстро подходит к Павлику. Как искорки, как стеклышки, блестят ее глаза.
— Все кадеты очень невоспитанные люди, и я военных не люблю!
Точно цветок распускается в сердце Павлика. Да, да, это что-то новое, это на нее не похожее; она держалась раньше иных воззрений и вот изменила им.
На взгорье, на выезде из оврага, они крепко, в молчании жмут друг другу руки. Не смотрят один другому в глаза. Но от этого вновь возникшая дружба не делается меньше. Оба взволнованы, оба понимают.
А через, минуту их экипажи разъезжаются в разные стороны — вправо и влево.
«Да, конечно, мы приедем к ним в гости!» — думает Павел и улыбается.
— Чему ты улыбаешься, маленький мой?
— Ах, конечно же нет, что я так, мамочка! Я вспомнил. — И громкий радостный смех, явившийся против воли, против желания, бурно и сладко вздымает душу.
— Да что ты? Чему ты смеешься?
— Ничего, мама, что я так.
Опять старый дом. опять тетка, опять лес, солнце и несложные деревенские шумы.
Точно и не уезжал Павлик. Гак же зеленеет трава, так же солнце блещет, и на вершинах осокорей так же немолчно перекликаются грачи.
Даже радость всплывает на сердце словно прошлогодняя: светло, шумно сделалось на душе и весело, и захотелось улыбаться, и душу теснило этой радостью невнятной, и ширилась грудь.
И в том же ситцевом капоте, в таких же папильотках, с теми же недобрыми мышиными глазами появилась на веранде тетка, когда приехали они, и так же встретила их, словно теми же не очень любезными словами.