Чтение онлайн

Моя бабушка всегда твердила, что семена должны падать в благодатную почву, чтобы они давали колосья: а если они попадут на черные камни, из них вырастут колючки, которыми тебя же будут бить. Близкие обычно доставляют нам страдания, как бы желая добра. Колючие слова всегда надо глотать, как бы больно ни было, и не тратить время, чтобы учить злодея делать добро. В этом случае он обязательно становится врагом. Тогда я не вникала в подлинную суть бабушкиных слов и лишь с годами поняла, что каждое из них на вес золота.

Французский писатель Ларошфуко сказал: «Нам приятнее видеть тех, кому мы делаем добро, нежели тех, которые нам его делают». Почти то же самое, что говорила бабушка. И насколько правдива эта мысль, я поняла очень поздно, после многих ран, нанесенных в мое сердце. Вспоминаю один из многочисленных примеров, как меня благодарили за добро. Не буду говорить о мелочах, которые я по просьбе одной женщины выполняла. Проблему с устройством ее сына в университет решила через третьего человека – он тоже ее знал и помог. Сыну понадобилась работа – тоже удалось помочь. Заработок у нее был небольшой, потому я охотно делала все, что могла. Но вот пришло время парню жениться, и ребром встал вопрос о квартире. Мы от имени Союза женщин РД написали ходатайства по всем инстанциям и отвоевали ему однокомнатную квартиру, еще и с телефоном. И вдруг мне по секрету передают, что в обкоме партии на меня есть анонимка. Совесть моя была чиста, и потому я спокойно пошла ко второму секретарю обкома партии и сказала, что, если на меня пишут, надо в коллективе это разбирать. «Я требую, – сказала я, – чтобы сегодня же послали пять человек из обкома партии разных национальностей, и, если хоть один факт подтвердится, я ухожу с работы». О Аллах, если бы люди знали, как с пеною у рта та, которая писала, говорила обо мне высокие речи – можно было в них утонуть, как в святой воде.

Ни одного факта не подтвердилось, хотя и фактов-то никаких в анонимке не было, кроме общих слов. Я на этом не остановилась. Все анонимки, в том числе и отправленные в Москву, передала компетентным органам, чтобы они выяснили, кто клеветник, и наказали его. Оказалось, что написаны они двумя женщинами. Они относились к тем людям, кого я считала очень близкими и кому доверяла. Меня уговорили дальше не заниматься этим, «успокоили», что еще не раз придется столкнуться с подобным, потому что серость не переносит незаурядных людей, и при этом они не стараются приблизиться к ним, а требуют, чтобы те опустились до их уровня. Некоторое время я старалась держаться, думать, прежде чем делать что-то хорошее, что в моих силах, но быстро забывала. Что поделаешь, я родилась такой, а измениться, оказывается, невозможно, хотя анонимщики и завистники и пытались меня чему-то научить.

Мама, пока она видела, любила смотреть телевизор, все комментировала, принимала самое активное участие в том, что происходит на экране. Умудрялась даже в политику влезать: сидя в кресле, рассуждала, давала советы, как лучше поступить.

Каждый день к вечеру она звонила мне и просила: «Когда будет хорошее кино по телевизору, позвони мне». Особое предпочтение она оказывала двум фильмам: «Отец солдата» и «Баллада о солдате». Через два-три дня после просмотра фильма она спрашивала: «А скоро покажут фильм об отце-грузине, который искал сына?» И каждый раз она плакала, когда в фильме отец закрывал глаза погибшему на войне сыну. Когда Закариадзе, сыгравший роль отца в этом фильме, получил Ленинскую премию, я, чтобы обрадовать маму, ей сказала, что отец солдата получил самую высокую премию. Мама, вытирая глаза от нахлынувших слез, дрожащим голосом произнесла:

– Как хорошо, может, хоть какая-то радость для его страдающего сердца – такого сына потерял!

До этого мама переживала, вернулся ли отец с фронта.

– Он вернулся, мама, я его сама видела, – успокаивала я ее.

– А ты не выразила ему соболезнование, не рассказала, как все переживали за него и за сына?

– Нет, мама, зачем в его незаживающую рану сыпать соль…

Как-то я около ее дома встретила маминых соседок, примерно ее же возраста. Они, как обычно, сидели на скамейке, но мамы среди них не было. Я пожелала им доброго вечера и хотела подняться к матери.

– Фазу, посиди с нами; говорят, ты была в Грузии и видела отца солдата; он тоже стал Героем, и ему тоже поставили памятник? Отец и сын – Герои Советского Союза. Памятник, говорят, огромный, все время в цветах; и там как раз тот момент, когда отец закрывает глаза сыну. Говорят, все, кто туда приходят, даже мужчины, плачут.

– Я тоже плакала! – сказала я, сообразив, что это сочинения моей матери.

Никакого такого памятника я не видела, и ей ничего подобного не говорила.

– Почему же не показывают, что и отец стал Героем, как он возвращался домой, как мать, узнав о гибели сына, плачет? – выразила общее недоумение соседка Айшат.

– Наверное, будут снимать и вторую серию и там покажут! – успокоила я их.

Не могла же я помешать фантазировать начинающему писателю, тем более своей матери. Пока я отвечала на вопросы женщин, спустилась и моя мать, держа в руках тарелку, наполненную дымящимися оладьями.

– Сегодня пятница, угощайтесь! – протянула она тарелку.

Когда я шла домой, перед моими глазами стоял величественный и скорбный памятник легендарным героям. Я и сейчас его помню с такой пронзительной ясностью, что начинаю думать: а, может, он действительно существует, и я его видела?