Чтение онлайн

Дюпон стоял перед ними, опершись обеими руками о край стола, тяжёлый взгляд его медленно скользил по топографическим линиям на карте, где маленькие красные булавки отмечали позиции войск Совета, а синие — их собственные силы, сжатые, но ещё живые, ещё способные биться.

Решение назревало не в один день.

Оно было выстрадано бессонными ночами, скрежетом карандашей по бумаге, сухими обсуждениями с Нгамой и Орловым, щёлканьем раций в дымных комнатах, где соединялись обрывочные донесения о перемещениях врага и тихие голоса связных из глубинки.

Кингана. Деревня, из которой всё началось. Деревня, где ещё горели очаги сопротивления, где ещё дышали те, кто помнил, за что стоит сражаться.

И потому именно туда должно было быть нанесено первое ударное движение новой армии Дюпона — армии, в которой смешались выжившие шахтёры, жандармы Нгамы, старые ветераны Легиона и те немногие из молодых, кто не побоялся встать в строй.

План был прост в своей суровости, как всё, что создаётся на границе выживания: разведка выявила слабые места в обороне деревни, охраняемой отрядами повстанцев и их наёмными союзниками, большая часть которых за последние недели утратила дисциплину и растеклась по окрестностям, предаваясь грабежу, насилию и пьянству.

Дюпон знал, что времени у них немного.

Каждый день промедления работал против них: армия Совета укрепляла линии снабжения, сгоняла новые силы из внутренних районов, где безработные, нищие, обманутые обещаниями лучшей жизни крестьяне легко становились пушечным мясом для чужих целей.

Удар по Кингане должен был быть молниеносным, сокрушающим, не оставляющим времени врагу перегруппироваться или организовать сопротивление.

Три ударных группы — каждая под командованием опытных офицеров. Первая — основной штурм, прорыв через южную дорогу. Вторая — обходной манёвр через лесные тропы с запада. Третья — небольшая мобильная колонна поддержки, готовая прикрыть отход или ударить во фланг в случае сопротивления.

Нгама взял на себя организацию тыла и безопасность маршрутов эвакуации раненых. Орлов возглавил подготовку боевых групп, наводя порядок с той жестокой методичностью, за которую его уважали и одновременно боялись даже старые легионеры. Дюпон же держал в голове всю картину целиком, просчитывая не только маршрут наступления, но и пути возможного отступления, словно заранее признавая: любой план, сколь бы тщательно он ни был выверен, в бою становится лишь каркасом для той импровизации, которую диктует смерть.

Когда последние списки личного состава были утверждены, боекомплекты распределены, а колонны выстроились у старого ангара, превращённого в импровизированный арсенал, над Виль-Роше опустилась та особая тишина, которая всегда предшествует большим исходам.

Город замер, словно затаил дыхание вместе со своими защитниками, понимая, что те, кто покидают его сейчас, могут не вернуться. Женщины в простых платьях, обнявшие детей на перекрёстках, старики, стоящие молча у стен домов, молодые парни, сжимавшие в руках самодельные флаги с Цветком Солнца, — все они смотрели на уходящие отряды так, словно провожали не солдат, а последнюю надежду на то, что земля, на которой они родились, ещё способна дать им будущее.

Дюпон ехал впереди колонны, молча, не оглядываясь, с лицом, на котором застыла тяжесть всех принятых решений. Он шёл — и за ним шли люди не потому, что боялись не потому, что верили в быструю победу, а потому, что знали: дорога назад для них давно закрыта и теперь осталась только дорога вперёд.

Грузовики, гружённые боеприпасами, тронулись первыми, подняв столбы пыли, которые медленно оседали на выгоревшую траву обочин. За ними двинулись колонны пехоты — ровные ряды вооружённых людей, в чьих глазах горела та мрачная решимость, с которой идут в бой те, кто уже распрощался со страхом.

Никто не пел. Никто не шутил. Только тяжёлый ритм сапог по пыльной дороге да глухое рычание двигателей нарушали молчание, в котором шла армия спасения Флёр-дю-Солей — маленькая, израненная, но ещё не сломленная.

Первый залп разорвал утреннюю тишину, как нож, вонзающийся в натянутую кожу барабана, и гулкий рокот автоматных очередей, казалось, сам стал воздухом, в котором теперь предстояло дышать каждому, кто решился ступить на эту обожжённую солнцем землю.

Колонна Дюпона, ещё на подходе к Кингане, была встречена не фронтальным натиском, не организованной обороной, а хаотичным шквалом выстрелов из разбросанных по окраинам деревни укреплений — наспех возведённых баррикад из обгоревших автомобилей, мешков с песком и ржавых металлических листов.

Солдаты генерала, измученные, разрозненные, смешанные с бандами наёмников, сражались не по уставу и не за идеалы — только за страх, за право выжить, за остатки добычи, которую они ещё надеялись сохранить.

Дюпон, не теряя времени, развернул свои отряды веером, направляя основные силы в обходные манёвры, отрезая врага от центра деревни, где, по разведданным, находились заложники, в том числе семья Макаса.

Пыль поднималась клубами, скрывая передвижения, и в этом вязком мареве бойцы двигались по памяти, по крикам, по выстрелам, которые, как маяки, указывали, где сгущалась основная масса сопротивления. Каждый дом, улица, закоулок становились отдельной битвой, схваткой за каждый метр, комнату, клочок этой когда-то мирной земли.

Грегуар Орлов вёл передовую группу, и его голос, рваный, глухой от перегрузки рации, отдавался в наушниках как глухие удары молота:

— Левый фланг — надавить! Правый — прикрыть огнём! Не останавливаться, не отступать!

И бойцы, привыкшие к его жёсткой руке, шли вперёд, стреляя короткими, целенаправленными очередями, ломая сопротивление там, где ещё оставалась воля сражаться.

В узких переулках, где между стенами обгоревших хижин едва могло пройти два человека плечом к плечу, начинались рукопашные схватки: короткие, жестокие, где судьбу решала не техника ведения боя, не выучка, а чистая, голая воля к выживанию. Лязг металла о металл, стоны раненых, крики ярости, удары прикладов, вспышки автоматных очередей в упор — всё это сливалось в единый ритм.

Наёмники сражались ожесточённо, с той звериной яростью, которую рождает не идеология и не присяга, а осознание того, что за спиной уже нет пути к спасению. Они били насмерть, не брали пленных, не щадили никого.

Но армия Дюпона шла, глотая огонь и пыль, теряя людей в каждом проломе стены, в каждой яме между домами, в каждой изгороди, превращённой в капкан. Шли, потому что за ними были не просто приказы. Шли, потому что знали: где-то там, в центре деревни, в одной из этих лачуг, в одном из этих обнесённых кустарником дворов, всё ещё держатся в страхе те, ради кого стоило идти вперёд сквозь этот кошмар.