Цесаревич Вася
Шрифт:
Нет, определённо из этой страны нужно уезжать. Хоть в Норвегию, хоть в Мексику, хоть вообще в какой-нибудь Парагвай. Куда угодно, лишь бы подальше от тюрьмы народов, накинувшей тугую удавку на шею свободного предпринимательства. В цивилизованных странах нет таких ограничений на промышленников, там никто не заставляет оплачивать работникам отпуска или лечение от болезней… Дикость какая! Забравшийся на престол святоша заигрался в человеколюбие и недавно потребовал ввести восьмичасовой рабочий день! Потребовать-то он потребовал, но на что люди будут жить? Сейчас и за четырнадцать часов едва на хлеб зарабатывают.
Видимо, эти мысли как-то отразились на лице Льва Давидовича, потому что жандармский штаб-ротмистр отступил на два шага и положил руку на кобуру с огромным револьвером:
– На выход без вещей, господин Бронштейн!
– Да-да, – кивнул граф. – Разрешите взять пальто и шляпу?
– Не положено! Руки за спину и на выход, господин Бронштейн!
Николаю Ивановичу Ежову очень нравилось арестовывать людей и производить обыски. Ни с чем не сравнимое чувство всемогущества кружило голову и грело душу, а также повышало самооценку, заметно пошатнувшуюся после неудачной попытки допросить гимназиста… тьфу, даже называть его не хочется! Совсем распоясались эти одарённые!
И тем приятнее осознавать, что вся их одарённость лишь пыль под ногами настоящей власти. А сегодня он здесь власть!
На улице Льва Давидовича грубо затолкали на заднее сиденье большого чёрного автомобиля, с боков его стиснули два дюжих жандарма, и машина покатила по ночному Петербургу.
– Позвольте! – вдруг забеспокоился граф Бронштейн. – Куда вы меня везёте? Петропавловская крепость в другой стороне.
– Не позволю! – откликнулся с переднего сиденья штаб-ротмистр Ежов. – Петропавловка для политических преступников, а для уголовников у нас Кресты.
Два часа спустя Николай Иванович вернулся домой усталый, но довольный. И не отказал себе в удовольствии снять усталость стаканом шустовского без закуски. И ещё стаканом. И ещё. Так и уснул, сидя в кресле, в компании двух пустых бутылок. О проявленной инициативе с арестом графа Бронштейна он так никому и не доложил.
В то же утро Красный сбежал из госпиталя. Самочувствие прекрасное, где-то в глубине души тревожно звенят колокольчики, предупреждающие об опасности и требующие нанесения упреждающего удара. Кому и как его наносить, это уже другой вопрос.
– Принесла?
– Чуть не попалась, – хихикнула Лиза Бонч-Бруевич, поставив у кровати большой кожаный саквояж. – Представляешь, все такие вежливые, и каждый норовит предложить помощь. Пришлось сказать, что это пирожки для любимой бабушки и запасы нижнего белья для неё же.
– Умничка, – похвалил Красный. – Бороду поможешь наклеить?
Лиза принесла театральный реквизит, позаимствованный в самодеятельном театре родной гимназии. Находящегося на излечении гимназиста в пижаме и халате отсюда не выпустят, а слегка прихрамывающий на обе ноги старичок, сопровождаемый заботливой внучкой, выйдет беспрепятственно. Поношенное пальто, порыжевшая от времени шапка-пирожок, массивная трость – здесь много таких ветеранов давно отгремевших войн, поправляющих здоровье за казённый счёт.
Спустя каких-то двадцать минут дедушка с внучкой присели на скамейку напротив центрального входа в госпиталь.
– Ботинки на два размера меньше, – пожаловался Вася.
– Извини, я забыла спросить и взяла первые попавшиеся.
– Всё правильно сделала, – успокоил девочку Красный. – Зато хромоту получилось изобразить очень натурально.
– Давай возьмём такси, – предложила Лиза. – Вон там на стоянке их штук пять.
– Возьмём, – согласился Вася. – Но сначала фокус.
– Какой?
– Сейчас увидишь.
Он закрыл глаза, а из дверей госпиталя на улицу шагнул ещё один Василий Красный, но уже без грима. И без шинели, зато с орденами на гимназическом мундире, чтобы героя любой смог узнать издалека. Его и узнали – проходивший по тротуару городовой вдруг резко изменил направление движения, сразу три таксомотора рванули со стоянки к перспективному пассажиру, толстая кухарка с корзиной свежих овощей бросила ношу в лужу, чистильщик обуви подскочил с ящика и сунул руку за пазуху…
– Что они делают? – Лиза удивлённо смотрела, как водители такси и толстая кухарка запихивают второго Красного в машину, а городовой с чистильщиком обуви отгоняют любопытствующую публику.
– Меня похищают, – объяснил Василий, открывая глаза. – Сейчас повезут англичанам продавать.
– Так им же запрещён въезд в империю.
– Да как-то пробираются.
– И что делать?
– Сейчас? А вот сейчас мы возьмём таксомотор и поедем к Феликсу Эдмундовичу. У нас всего два часа в запасе.
Подполковник Стюарт Мензис не пробирался тайком через границу и не прятался в тёмных трюмах от бдительной российской таможни. Нет, он въехал вполне легально – купец первой гильдии Иван Георгиевич Жабокритский ведёт дела по всему миру и часто выезжает за границу. Русский хлеб, знаете ли, хотят кушать все.
– Извольте получить, мистер Джонсон! В целости и сохранности, как вы и заказывали, – Евно Азеф толкнул связанного гимназиста к полковнику и широко улыбнулся, из-за чего корочка свежих ожогов лопнула и засочилась сукровицей, превращая лицо в страшную маску. – Когда я получу свои деньги и британский паспорт?
Мензис задумался. Он не любил оставлять живых свидетелей своей деятельности, но прятать трупы не любил ещё больше. И без этого хватит хлопот по переправке гимназиста в Лондон, да и ловкий пройдоха Азеф ещё может когда-нибудь пригодиться. Такой человек не станет вести жизнь булочника на покое и вновь захочет пощекотать себе нервы за приличное вознаграждение. Что же, Стюарт Мензис с удовольствием предоставит ему такую возможность.
– Возьмите конверт на столе, там паспорт и чек. Надеюсь, Евгений Филиппович, вам не нужно напоминать о необходимости как можно быстрее покинуть пределы Российской империи?