Чтение онлайн

Но случилось так, что трибун Серран выступил против постановления о возвращении. Цицерон узнал об этом, и вся его энергия иссякла.

Через несколько дней после того первого письма к Аттику он снова написал ему:

«Из твоего письма и самих событий я понял, что окончательно погиб. Я прошу тебя не оставлять моих близких в их бедствии. Как ты пишешь, я скоро увижу тебя».

Наконец, в тот самый день, когда был обнародован указ об отзыве его из ссылки, накануне августовских нон, он решился покинуть Диррахий. Он прибыл в Брундизий в самый день нон; его встречала там его дочь Туллия. Так совпало, что день его второго рождения пришелся на день праздника колонии; торжество получилось всеобщим. В Брундизии он узнал, что закон был принят подавляющим числом голосов, почти единогласно.

Он покинул Брундизий с эскортом, за который не только проголосовали магистраты города, но и который предложил себя сам. По пути его на каждом шагу останавливали люди, которые пришли поздравить его. Ни в одном из городов, через которые проходил бывший изгнанник, не было ни одного человека с хоть сколько-нибудь значительным именем и положением, который не вышел бы ему навстречу, если только он не был слишком сильно скомпрометирован связями с противной стороной.

От Капенских ворот, через которые он входил в Рим, он увидел, что все ступени храмов покрыты народом, и как только народ узнал его, он разразился радостными криками. Эти крики сопровождали его до самого Форума. На Форуме наплыв людей был так велик, что пришлось поручить ликторам расчистить ему проход до Капитолия; два или три раза его едва не задавили.

На следующий день, в сентябрьские ноны, он явился в сенат и обратился к нему с благодарственной речью. За два последующих дня цены на съестные продукты сильно возросли; поначалу несколько голосов, подстрекаемых Клодием, кричали, что это уже сказывается возвращение Цицерона, но их заставили умолкнуть. Сенат заявил, что он возобновляет свои заседания.

Очень многие в Риме хотели, чтобы снабжение города хлебом было поручено Помпею. Возвращение Цицерона вернуло ему доверие.

Толпа кричала Цицерону:

– Помпея! Помпея! предложи Помпея!

Цицерон подал знак, что он желает говорить. Все умолкли. Его голоса так давно не слышали, так что этот голос Цицерона, который так часто звучал прежде, стал чем-то совсем новым.

Цицерон говорил, и говорил хорошо. Это правда, что именно он сказал это, и что у него не было привычки хулить себя.

– Feci et accusate sententiam. Dixi. [45]

Сообразно его совету было подготовлено сенатское решение, которым Помпею поручалось управление снабжением. Когда это решение было зачитано, и когда прозвучало имя Цицерона, который предложил его, народ разразился рукоплесканиями.

На следующий день Помпей принял это назначение, но выдвинул свои условия: он берется в течение пяти лет обеспечивать Рим провизией, но ему требуется пятнадцать легатов, из которых первым он назвал Цицерона.

Консулы тут же составили закон, передающий Помпею на пять лет все полномочия по снабжению на всей земле. Разумные люди сочли, что и так уже неплохо, как тут Мессий предложил в качестве поправки, как мы сказали бы сегодня, вручить Помпею право распоряжаться всеми денежными средствами империи, а также флотом и войсками, которые ему понадобятся, и дать ему власть над управителями провинций.

Цицерон молчал, его это больше не касалось; к тому же он, знавший Помпея, человека с двумя дверями, лучше, чем кто-либо другой, возможно, он считал, что это увлечение зашло несколько далеко.

На следующий день состоялось обсуждение дела о домах Цицерона, как о тех, которые были просто-напросто снесены Клодием, так и о том доме, на месте которого Клодий воздвиг храм Свободы. Трудность была в том, что, отбирая собственность у бога или богини, можно было впасть в святотатство. Дело было передано понтификам, которые постановили, что:

«Если тот, кто говорит, что он посвятил какой-либо участок, действовал не по всеобщему предписанию и не был лично уполномочен на это распоряжением, вытекающим из какого-либо закона или принятым народным голосованием, его возврат может быть осуществлен без нанесения ущерба религии».

О святой орден иезуитов! видно, ты и вправду восходишь не только к Игнатию Лойоле, и твое основание теряется во мраке времен!

Этот предмет вызвал бурные дебаты.

Клодий говорил три часа, чтобы доказать, что он имел право сделать то, что он сделал; но римский народ – народ поистине артистический: он нашел, что Клодий лучше владеет мечом, чем словом, и, что касается слова, Цицерон превосходит Клодия. Он освистал Клодия, и закон был принят.

Постановили, что дом Цицерона будет ему возвращен, и что портик Катула будет восстановлен на государственные средства; затем Цицерону в качестве возмещения ущерба ассигновали два миллиона сестерциев на восстановление его дома в Риме, пятьсот тысяч сестерциев на его усадьбу в Тускуле, двести пятьдесят тысяч на загородный дом в Формиях – итого примерно шесть-семь тысяч ливров на наши деньги.

И Цицерон, и все честные люди нашли, что это довольно мало.

– Quoe oestimatio non modo vehementer ab optimo quoque, sed etiam a plebe reprehentidur. [46]

Клодий был разгромлен в сенате, как до этого он был разгромлен на площади; но Клодий был не из тех, кто легко сдается. За два дня до ноябрьских нон он собрал остатки своей старой армии тех времен, когда он был трибуном, и напал с этой шайкой на каменотесов и строителей, занятых восстановлением дома его недруга, прогнал их с участка, осадил, забросав его камнями, дом Квинта и под конец поджег его.

Все это, заметьте, происходило среди бела дня в Риме, где есть сенат, консулы, преторы, трибуны. Помпей отбыл закупать хлеб. Перед ноябрьскими идами – новое нападение. Цицерон в сопровождении своих клиентов и своей свиты из всадников спускался по Священной дороге. Неожиданно появившийся Клодий кинулся к Цицерону со свирепыми криками; его люди были вооружены палками, камнями и мечами. Цицерон спасся самым простым способом. Он увидел, что дверь в прихожую Теттия открыта, и укрылся за ней с частью своей свиты.

Там они сумели забаррикадироваться и отразить натиск клодиевых молодцов. К Цицерону прибыло подкрепление, и Клодий был разбит.

– Я мог бы приказать убить его, – сказал Цицерон; – но я предпочитаю лечить диетой: хирургия утомляет меня (Ipse occidi potuit; sed ego dieta curare incipio, chirurgioe toedet.)

Нет, вы поглядите, каков хвастун!

Цицерон напрасно пощадил Клодия; потому что уже накануне ноябрьских ид Клодий возглавил поджог дома Милона на Кермальском холме, и все это под ясным солнцем, в пятом часу дня.