Чтение онлайн

К Матрене, пристроившейся было на отдых возле телеги, стал приближаться один такой гармонист, пиликая на ходу однообразный перебор. Видя его приближение и почуяв неладное, Матрена для маскировки закурила неумело цыгарку из самосада и даже разок сплюнула навстречу идущему. Однако тот не свернул в сторону, а присел рядом и даже притулился к Матрене, буквально, как к девке и сразу заговорил, показательно оглаживая свою гармонь:

— Слышь, Петро, а чо, сеструха у тебя имеется?

— Зачем это тебе? — нарочито грубо осведомилась девушка, примериваясь в случае чего врезать гармонисту между глаз.

— А я так себе располагаю, шо коли ты, Петро, такой гладкий и розовый, то сеструха еще глаже должна быть. А я жениться думаю и познакомиться непрочь, — вкрадчиво заговорил боец и крепко приобнял Матрену за спину, да так, что рука его, как-то недружественно поползла ниже ремня.

Если бы Матрена была парнем, она бы не так скоро почуяла опасность этого поползновения, это ведь было почти дружеское объятье. Но как девушка, она вмиг сообразила, куда клонит гармонист и сразу сделала что собиралась, а именно, врезала парню точно между глаз. Гармонь его, пискнув, соскользнула с молодецкого плеча и упала в траву.

Но боец, победно ухмыльнувшись, повалил Матрену и бормоча свое:

— Тебе понравится, понравится, дурень, увидишь…, — потащил ее под телегу.

Матрена вывернулась и, вскочив, выставила вперед кулаки. Парень тоже поднялся и, оскалив рот в похотливой улыбке, двинулся на второй приступ, подбирая с земли гармонь. Но произошло непредвиденное.

Василий Иванович Чапаев, просидев целый день над картой, в тщетных попытках освоить пользование ею и, составив-таки план предстоящих боевых действий, углем на обширном боку белой русской печи, вышел пройтись по расположению части, чтоб размять кости. Тут он натурально и предстал во всей своей красе, прямо перед лицом гармониста, не успевшего переменить похабную улыбку на лучшую.

Комдив появился так внезапно, что оказался на месте Матрены — Петра. Боец же по инерции еще наступал на него, растопырив руки, и ремень его был заметно распущен.

Лицо Чапаева побелело от бешенства, в состоянии которого, и все это знали, он делался невменяем, но будто руководим высшею силой. Себя не помнил. В этом-то виде его и огибали пули на своем лету, и клинки ломались об голову. Не только лицо командира побелело, но и весь он сделался бел, и даже глаза сделались белы, если не наоборот черны, как антрацит.

— Я т-те разведу пе-де-рас-тию в дивизии! — рявкнул он так, что стая ворон, хоронившаяся в ветвях дуба, взвилась к небу и резко повернув к югу, скрылась во тьме, унося на крыльях отблески бивуачных костров. Ни один боец, даже из числа самых востоглазых китайцев, не заметил, как выпорхнула его шашка из ножен, и даже, как взлетела к небу. Никто ничего не видел, окаменев от этого командирского крика. Но всем в глаза бросилось, что лицо парня вдруг прочертила тонкая черная линия, имевшая продолжение вдоль распахнутой гимнастерочной груди и не кончавшаяся нигде.

Тут одна половина красноармейца чуть сместилась относительно другой, а затем обе половины разошлись и стали распадаться, как будто человек слеплен был из глины, и свет костра прорвался меж них и ударил по глазам. Так очередь, ждущая у магазина, врывается внутрь, если приоткроется дверь, и уж не удержать тогда бурного людского потока.

И хрипела в траве рассеченная надвое гармонь с перерубленным ремнем.

— Ах ты ж, мать честная! — прорезал тишину истошный крик, — Мотай его обмотками, робя! Помогай давай! — схватил кто-то из бойцов обе половинки парня и сжал в одно целое.

Многие бросились помогать,

— Голову держи ровней! — командовал первый, разрывая зубами пакет бинта и тут же его ловко наворачивая на потерпевшего. Товарищи сноровисто обертывали бойца веревками, рогожей и пулеметными лентами, чтоб в таком виде доставить в лазарет.

— Батюшки! Батюшки! Батюшки светы! — монотонно приговаривал из темноты чей-то бабий голос.

— Сам погибай, а товарища выручай! — одобрительно, и с некоторым раскаяньем в голосе подал со стороны реплику Чапаев, отходивший от гнева еще скорее.

— Где комиссар? — жалобно воскликнул он уже через минуту, — Почему не удержал меня? — продолжал он причитать, машинально вытирая шашку травой. Затем обернулся к временно потерявшей дар речи Матрене:

— Ты, Петруха, шагай за мной. Неуправка у меня без ординарца, и ты — целее будешь.

Сказав это, Чапаев двинулся в сторону штаба, позванивая на ходу одной неисправной шпорой. Названный Петькой поплелся на ватных ногах следом, к избе, украшенной по краю крыши выложенной из поленьев надписью «ШТАБ».

Чуть в стороне от места событий, окликнутый комиссар поднялся с носилок и, глядя на притихших чапаевцев, произнес крепнущим голосом:

— Карл Маркс, к примеру, я говорю — чему нас учит? А вот чему, — указал он пальцем на уносимого товарищами рассеченного бойца, — «Если кто ляжет с мужчиной, как с женщиной, то оба они сделали мерзость; да будут преданы смерти, кровь их на них!» [2]

И все увидали, хоть и темно было, прерывный кровавый след, тянущийся за носилками.

25

Время никого не ждет и не оставляет в покое. В детстве, иногда казалось, что оно стоит на месте, но детства простыл и след. Узникам тюремного заключения тоже, говорят, так кажется, но и в тюрьме не остановить хода времени.

Рая Шторм, хоть и лишилась учительского расположения вместе с учителем, химию не оставила, а, напротив, продолжала усердно ею заниматься, достигнув в своем роде замечательных успехов. Путь ее лежал прямиком в ученые — химики.

Отцу Раи, Поликарпу судьба не подарила долгих лет жизни. Ему удалось-таки однажды с разгону врезаться в льдину на своем летательном аппарате, да так, что машина пробила ее насквозь и пошла дальше в мерцающую таинственную глубину океана.