Чапаята
Шрифт:
Белые шли молча, старались не звякать оружием, не шуметь, не толкаться. Они были убеждены, что красноармейцы, изнуренные тяжелой переправой, спят в окопах и внезапная атака ошеломит их, обратит в бегство. Но Чапаеву еще накануне из донесений разведки стало известно, что готовится такая атака, и он приказал нашим отрядам притаиться во ржи, приготовиться к встрече неприятеля.
Чем ближе подходили батальоны к чапаевцам, тем нетерпеливее, учащеннее становились шаги офицеров. Еще один шаг и…
Высокая рожь вдруг разом ожила: зашелестела, застрекотала, рассветная тишина огласилась винтовочными залпами, грохотом взрывов, бешеной пулеметной дробью, криками, стоном раненых.
Бой длился три часа, и мало кому из колчаковцев удалось спастись.
Жители Уфы цветами встречали нас, своих освободителей.
А вскоре мы узнали: за победу над Колчаком Революционный совет республики наградил начальника дивизии Василия Ивановича Чапаева орденом Красного Знамени. Получили награды и наши отважные разведчики — ведь это они помогли Чапаеву составить план разгрома колчаковской армии.
ОРЛЫ И РЕШКА
В прежние годы я азартным был. Лихостью счастье свое пытал. Однажды с голой саблей на броневик бросился. Не веришь? А ты у бывших эскадронников поспрошай. Уж они-то тебе порасскажут, какие рисковые коленца Пашка-кавалерист в бою под Чишмой выкидывал.
Нам Чапаев тогда строго-настрого приказал взять станцию эту во что бы то ни стало: она ворота на Уфу открывала. А как к ней подступишься? Беляки под горой штыками ощетинились, блиндажи с потайными ходами вырыли, подходы колючей проволокой да броневиками загородили. Лошадь против брони все одно что моська против слона. Аховая ситуация!
Командир эскадрона все утро с нами обмозговывал, с какого фланга вернее по врагу ударить. Я говорю:
— Беляка в лоб сподручнее бить, чтоб он, ошалелый, рассудка лишился.
Командир в сомнении:
— У него ж лоб бронированный! Конской подковой его не прошибешь, да и саблей не взять.
— Глоткой, — говорю, — возьмем. У кавалеристов глотки луженые. В полную силу гаркнем — у самого черта в голове помутится. Пострашнее батарейной канонады!
— Психически, значит, брать предлагаешь? — интересовался он.
— А как же еще! — отвечаю. — Колчак привык нас с флангов встречать, а мы его в самом центре оглоушим. Ежели страху в глаза прямо смотреть, то и страх смигнет.
Командир, вижу, мнется, затылок чешет.
— Ну, — говорю, — коли такое сомнение, помогу тебе выбор сделать.
Вынимаю из кармана пятак, кладу на ладонь и спрашиваю:
— Орел али решка? Ежели орел — идем напрямик, ежели решка — быть по-твоему: атакуем с фланга!
Надо сказать, в малолетстве я частенько орлянкой забавлялся. Нрав медяка не хуже лошадиных повадок освоил: он неизменно ко мне орлом оборачивался.
Но командир не принял моего предложения.
— На войне, — говорит, — гадают умом, а не пятаком.
Я все же подбросил монетку. Она покрутилась в воздухе и упала к моим ногам, как я и ожидал, лицевой стороной.
— Вот видишь, — говорю, — сама судьба в мою поддержку выступает.
— Шут с тобой, — он махнул рукой, — рискнем. В твоих суждениях резон есть. Другого маневра не вижу…
Оседлали мы коней. Сабли до блеска надраили, чтоб побольше страху супостату нагнать. Бомбами да гранатами обвесились, белые бутылки по карманам рассовали — в случае чего по броневику трахнуть. Несемся во весь опор, путь впереди гранатами освобождаем. Свистим, галдим. «Ура!» — из края в край раскатывается по позиции.
Вражья цепь, гляжу, дрогнула, стрельбу поубавила, в испуге стала пятиться, расползаться.
А броневик ни с места. Поливает нас почем зря огнем, мешает атаке. Пришпорил я буланого и галопом к стальному чудовищу. Бомбой его по башне саданул. Взрывная волна толкнула меня в грудь. Едва в седле удержался.
Пулемет помолчал минутку. Потом снова жерлом в амбразуре задергал. Прицеливается, гад, новую порцию свинца для нашего брата готовит. И такая тут меня злость взяла — никакого страха в себе не чую. Подлетаю на коне к самой машине, цепляюсь за пулеметное дуло и выдергиваю его, горячее и страшное, из бойницы, швыряю под колеса.
И вдруг замечаю: из-под крышки люка, развороченного взрывом, чья-то рука метит в меня из маузера. Я — по руке клинком. Вовремя успел.
Заглядываю в люк машины — там офицер скукожился. Хватаю офицера за уши. Выволакиваю на свет божий. Он дико воет от боли и трясет руками…
После боя Василий Иванович навестил наш эскадрон, произнес речь перед строем.
— Воюете браво — вам и слава! — сказал он. — Трус и таракана принимает за великана, а для храброго конника и броневик не велик. За лихость военная казна жалует всех вас денежной наградой. Ступайте получайте! Пашке-храбрецу, — Чапаев на меня указал, — прежде всех выплатить! Ловко он офицера за уши тянул! Как дед Мазай зайца. Будет потом что сыновьям рассказать, чем честной народ позабавить…
Получил я деньги и с ребятами на постой отправился. От чапаевской похвалы хожу сам не свой. Настроение, как у жениха перед свадьбой.
— Эх, братцы, — говорю, — орлянкой бой начали, орлянкой его и кончим. Благо деньжатами обзавелись. Попытаем счастье!
Подбросил монетку над головой и ладонями поймал:
— Орел али решка?
Кавалеристы меня обступили:
— Что ж ты, Пашка, сам с собой играешь? Принимай и нас в свою компанию.
— Не безденежные, чать. И нас Чапай рублем одарил.
— Кладем на кон!
Кто-то фуражку снял, посреди двора положил. Каждый опустил в нее деньги.
И пошла заваруха! По очереди вертим орлянку. Один крутнул — решка, второй крутнул — решка, и у третьего — то же самое. А мой медях всякий раз орлом вверх падал. Раз беру деньги с кону, второй загребаю, и третий в мой карман уплывает. Дружки ропщут:
— Шельмец ты, Пашка! Нас по миру задумал пустить…
— Были грошики, да прошишкали…
Принялись дальше деньгу метать.
Зажал я медяк между пальцами, приготовился подкинуть. Оглянулся — у калитки Чапаев стоит, на нас посматривает. Видно, он раньше пришел, да мы, увлеченные игрой, не приметили. Я быстренько монетку в карман. Притих, глазами моргаю. Знаю: Чапай баловства не терпит. При мне однажды так распушил картежников — целую неделю потом у них красная краска с лица не сходила.