Чтение онлайн

Все обошлось благополучно — крепкая, сильная Велемила, которой зимой сравнялось семнадцать, родила такого же крепкого, горластого мальчишку. По варяжскому обычаю Стеня взял его на руки, окропил водой и нарек Трюггвардом. Ни у него, ни у Велемилы в земле западных кривичей не было никаких корней, и он выбрал сыну имя в честь самого знаменитого из своих свейских предков, однако изборские женщины тут же стали звать младенца Турушкой и Труворушкой.

— Лучше бы уж тогда Зимобором [24] назвали, коли наши имена нехороши! — ворчала Милорада. — Всегда-то молодые лучше знают! Глупее вас выдумывали обычай!

Стосковавшись более чем за полгода в чужом городе, Велемила не хотела отпускать родных — да и как ехать, если санный путь рушится? Порой старуха Марена еще скребла по закромам, сыпала из складок шубы последние остатки снега, и тогда нанесенные теплым ветром разрушения скрывались под свежим тонким одеялом, придавая земле такой вид, будто зима вечна, — но никто не верил. Ехать по льду становилось опасно — в такой же вот день погиб молодой радимичский князь, провалившись с конем в полынью, не видную под тонким слоем пороши. Река уже подтаивала у берегов, лед посерел, напитавшись влагой, и по всему выходило, что домой ладожане вернутся только после ледохода, по весенней воде.

После Медвежьего дня павечерницы прекращаются, теперь по вечерам молодежь собиралась на буграх — первых, что освобождаются от снега, — чтобы песни петь да круги водить. Возле Изборска тоже имелась своя Красная горка, где девушки сходились перед закатом. Дивляна с другими молодыми женщинами тоже порой ходила — посмотреть издалека на веселье, порадоваться скорому теплу. Каждую новую примету весны она подбирала и прятала, будто драгоценную бусину, — неужели она когда-либо раньше умела так сильно радоваться всему этому?

С высоты, на которой расположился город Изборск, открывался очень широкий вид, и уже ясно было, как много прорех пробил Ярило своим солнечным копьем в белом платье Марены: истасканное, грязно-серое, оно лежало лоскутьями, а сквозь дыры виднелась черная земля с жухлой травой. А солнце, все ярче и теплее разгораясь с каждым днем, безжалостно рвало лоскуты, сбрасывая ветхое платье, чтобы одеть землю в новое, зеленое, расцвеченное яркими красками цветов.

Как-то Стеня принес из леса зайчонка из первого помета — настовика. Сколько крика было, пока передавали его из рук в руки на Красной горке, будто чудную жар-птицу! Везде бежала вода, поля уже были черны, только в лесу еще лежал снег. Иногда и с неба принималась сыпаться белая крупа, но быстро сходила: как тогда говорили, «внучок за дедушкой пришел». На Красной горке девушки затевали гулянье — сперва ходили кругом сами, потом появлялись парни и начинались игры. Сходилась молодежь из разных сел, из самого Изборска и окрестностей. Из каждого села парни и девушки образовывали свою шеренгу, потом пели «А мы просо сеяли» и шли навстречу другой, забирая из нее девушку, потом наоборот. И так, пока все девушки не поменяются местами, не перейдут из своего села в чужое, протаптывая дорожки будущих свадеб.

— Ты ведь тоже, сестра, теперь невеста? — как-то спросил Дивляну Стеня, когда они вместе, стоя в толпе женатого народа, наблюдали за игрищами молодежи.

— Да куда уж мне. — Дивляна вздохнула, но не стала говорить, что приносит несчастье. Те тоскливые мысли исчезли, будто растаяли вместе с грязным снегом.

— А чего же нет? Велеське семнадцать, а ты ее старше на четыре года — значит, двадцать один?

— По этой весне и есть двадцать один.

— Так вздыхаешь, будто сорок один! Да ты на выгляд не старше Велеськи, только платочком махни — женихов будет полная набирушка [25] . Да самых зрелых и румяных, красивых и богатых! — Стеня засмеялся. — За моего дядю Вестмара не хочешь пойти? Сестра-то твоя его обманула, а тебе бы…

— Ой, не надо! — Дивляна отмахнулась. — Рано мне думать, у других в это время косы еще не отрастают. А мне бабка Елинь вовремя отрезать не дала, так и хожу, уже вроде жалко.

— Правильно. Нечего резать красоту, ты силу береги. Пригодится.

А на вершине бугра играли в «сеяние проса», потом в «ярый хмель», потом «в дрему под окном», «сходбище» и «плетень». Глядя на веселую толкотню, Дивляна вспоминала, как сама вела ладожских девушек, то заплетая, то расплетая «плетень», и казалось, будто это было только что. И куда девалась вся зимняя тоска? Под лучами яркого весеннего солнца, когда ноздри тревожил терпкий запах влажной земли, она вновь чувствовала себя молодой и полной сил. Стеня прав — она не старуха! И не хотелось уходить никуда от этой Красной горки, будто и ей должен был обломиться кусочек счастья молодости, что пела, переглядывалась, перемигивалась, толкалась локтями, румянилась от смущения и все же верила, что все будет хорошо.

Велемила уговаривала остаться до родинных трапез, которые должны были прийтись как раз на Купалу. До этих пор Милорада, у которой все хозяйство перед весенним наплывом варяжских гостей оказалось брошено, остаться не могла. Но это не мешало гордому молодому отцу рассылать приглашения всем нарочитым мужам кривичей, чуди и словен — и в том числе, разумеется, плесковскому князю.

Положив руку перед собой на стол, Вольга не отрывал взгляда от белой незагорелой полоски на пальце. С руки кольцо снять можно — а с сердца не получилось. Видно, оно было из тех «задаточков», что никак не взять назад. Он уже знал, что его Солнцева Дева, Дивляна, в Изборске — с самого Медвежьего дня, то есть уже больше месяца: мудрено не знать, когда между двумя городами дороги на один день. Но она не звала его — не желала видеть.

Место за столом рядом с Вольгой, предназначенное для княгини, сиротливо зияло пустотой. Пока он доехал от Киева до Полотеска, его злость почти унялась и брать за себя изборскую вдову Городиславу, которую ему почти сосватал хитрый синец Ольг, не было никакого желания. Впрочем, у него вообще никаких желаний не было, кроме как напиться и хоть ненадолго забыть обо всем. Прибыв в Плесков, он первым делом отправил гонцов не к князю с поклоном, а в ближнюю весь — поискать пива или браги. Брага нашлась, и когда Всесвят сам прислал отроков звать гостя в дом, те нашли молодого плесковского князя уже изрядно во хмелю. Тем не менее Вольга умылся, оделся и пошел к Всесвяту. Там его усадили за стол, стали угощать, хотя хозяин видел, что гость уже и сам угостился. Когда же он спросил об удаче похода, Вольга вяло замотал головой:

— Нехорош был поход. И чего хотел я — не добился, и прокляла меня ведьма проклятая, змея подколодная. Сказала, что сыновей не дождусь я и сгинет мой род, потому что жены мои… все от свадебного стола не на сноп ржаной, а на огненну краду лягут…

После чего умостился лицом на стол возле блюд и заснул. На другой день он снова пришел, уже трезвый, но мрачный, чтобы толком рассказать о походе. Но о женитьбе на Городиславе Всесвят больше не упоминал — видно, пожалел дочь за неудачливого жениха провожать на верную смерть.

В Плескове тоже были недовольны возвращением князя без княгини — о том, что младшая, обещанная им Домагостева дочь досталась другому, все уже знали. Но весть о вдовстве Аскольдовой жены несколько подбодрила народ. Вольга молчал, как синь-камень, но общее мнение сводилось к тому, что он посватается к своей прежней невесте, когда пройдет приличный срок. Вольга мог бы радоваться, что с ним перестали заговаривать о женитьбе и требовать княгиню, но был вовсе не рад. К весне он уже хотел, чтобы с ним говорили об этом. Если бы, допустим, лучшие плесковские мужи приехали к ней, разложили у ног подарки, просили к себе — неужели она снова стала бы повторять, что князь Волегость-де ее детей обездолил? Неужели в этой обиженной матери не осталось ничего от той девушки, подарившей кольцо, которое Вольга по-прежнему видел в светлой полоске на пальце?