Чтение онлайн

Мальхен была права, возражая против того, чтобы он отвлекал девушку от домашних дел. Хлопот с ним и так хватало — особенно когда он пытался сделать что-нибудь полезное.

Например, обработать сад. Или завести пчел. Как гордился он, когда смог преподнести Мальхен первое ведерко меда! Но что сказала Мальхен?

— Как, и это все? И это дали четыре роя?

Она была, бесспорно, права. Но как могло что-то цвести, если все время шел дождь? Причина была в погоде, типичной для Хунсрюка, в вечно дождливом, холодном лете у них в горах.

— Откуда же им взять мед?

— А откуда нам взять деньги на сахар? — вопрошала Мальхен. — Мешок сахару извели на какие-то пять кило меда!

— Шесть с половиной, — поправлял Якоб Файт. — Но разве пчелы не удивительные существа? Даже, можно сказать, существа аллегорические. Прекрасный пример для воскресной проповеди. Как все у них разумно! И какое богатство мысли!

В течение трех лет — а именно столько продолжался эксперимент с пчелами — вся община была в курсе пчелиных дел своего патера. («Наш господин», — называли они его и приветствовали неизменно словами: «Хвала Иисусу Христу!»)

Мальхен, однако, подозревала, и не без оснований, что его интересовали не пчелы, и тем более не мед, по сама процедура ухода за ними, все эти сложные приспособления и инструменты. Ему просто интересно было бегать по саду с дымокуром в руках, в перчатках и в шляпе с защитной сеткой.

Через три года все кончилось. То есть кончилось с пчелами, но началось с айвой. Подобно тому как Лукулл насаждал вишню в Италии, Якоб Файт пытался насадить айву в высокогорном лесу.

— И я еще должна была варить из нес желе, — рассказывала Мальхен. — Попробуй-ка добейся, чтобы оно было достаточно крепким.

Но чем для пчел было лето, тем для айвы была зима. Большинство деревьев зимой вымерзало. Такова же была судьба экспериментов с августовскими яблоками, грушами Вильямса, китайской капустой, спаржей и с разведением шампиньонов в подвале ризницы. Якоб Файт просто не мог принимать Хунсрюк таким, как он есть. Ему постоянно хотелось облагородить его.

— А моя чудная белокочанная капуста?! А кольраби? А цветная капуста? Что, все это, по-твоему, пустяк?

— Не могу я готовить на обед одну капусту! — кричала в ответ Мальхен. — Я уже делала капусту три раза подряд. Я этого больше не вынесу.

— Тогда законсервируй ее, — не сдавался Якоб Файт. — Или выброси.

Глубоко разобиженный, он запирался в своем кабинете.

— Пришлось мне помучиться, — рассказывала Мальхен. — Всего-то у него всегда было в три раза больше, чем нужно. Я хочу иметь всего вдоволь, говорил он. Однако не привередничал — ел все, что я подавала на стол.

Впрочем, не только с погодой Хунсрюка не желал мириться Якоб Файт. Пусть немецкий католицизм и пошел в конце концов на сделку с прусским юнкерски-капиталистическим государством, но только не Якоб Файт. Он спорил даже со своим высшим повелителем на земле. Ибо то, что папа Лев XIII проповедовал в своей энциклике «Rerum novarum» [20] , было совсем не но вкусу Якобу Файту.

Он внушал Лее, что даже тот высочайший авторитет, который стоит выше самой высокой светской власти, можно критиковать. Критиковать — и тебя вовсе не поразит тут же молния. Она слышала такие имена, как Феброниус (он же викарный епископ Иоганн Николаус Хонтхаймский), Виттенберг (глубоко почитаемый учитель Якоба Файта), упоминались имена и некоего Карла Маркса, епископа Хоммера, Хермеса — но тут уж Леа совсем ничего не понимала. Она улавливала лишь, что корреспонденты Якоба Файта обвиняют его в том, что он вырывает цитаты из общего контекста, сваливает в кучу разные исторические факты, что он вообще демократ (это, очевидно, было чем-то ужасным).

— Да, демократ, — мрачно бормотал Якоб Файт.

— А теперь кончайте! — кричала Мальхен.

Но что же не устраивало Якоба Файта в этой энциклике? И как он вообще оказался в этой дыре — Хунсрюке?

В тысяча восемьсот сорок восьмом году Якоб Файт, двадцативосьмилетний блестяще одаренный священник в управлении епархиального епископа в Трире, мог еще рассчитывать на головокружительную карьеру, год же спустя он обосновался уже в своем горном лесу, там, где чувствовал себя на своем месте.

Когда в сорок восьмом году проходили майские выборы, жителям Трира предстояло выбирать между консерватором Фридрихом Целлем и другим кандидатом, горячим и дерзким на язык радикалом-республиканцем, который был очень популярен в народе, настолько популярен, что в тысяча восемьсот пятьдесят первом году пруссаки приговорили его к смертной казни, тут же вызвали из Кёльна единственного на всю Рейнскую область палача, мастера Хаммеля, и его помощников, дабы спешно казнить его, хотя бы in effigie [21] (на следующее утро объявление на позорном столбе с именем этого человека было украшено розами), звали его Людвиг Симон.

Первого мая в выборщики прошли только сторонники его радикальной республиканской партии, одиннадцатого мая ста пятнадцатью голосами из ста сорока пяти он сам был избран во Франкфуртское национальное собрание.

Трирский епископ (о чудо!) воздержался и не высказал своей точки зрения на выборы, а потому за Людвига Симона проголосовала еще и значительная часть низшего духовенства.

Это был тот самый год, когда Якоб Маркс, профессор духовной семинарии в Трире, выступая перед Обществом святого Пия, заявил, что государство проводит позорную опеку церкви, используя при этом давление, хитрость и грубое насилие. С тех пор как существует Пруссия, сказал он, для церкви и религии можно ожидать только самого худшего. Он ненавидит неограниченную власть князей. Государство ныне, утверждал он, захватило себе все права и преимущества, народу же оставило лишь обязанности и дополнительные тяготы. Профессор Маркс потребовал предоставить народу политические и социальные права, дарованные ему самой природой. «Мы хотим, мы требуем свободы, — провозгласил профессор, — слишком долго мы пребывали в недостойном рабстве».

Видимо, в Трире уже тогда господствовали довольно прогрессивные настроения, вот почему тот же Якоб Маркс опубликовал в католическом ежегоднике за тысяча восемьсот сорок седьмой год статью под названием «Иезуиты как предшественники коммунизма». И признавал, что от коммунизма его отвращает, собственно, только атеизм. В остальном же иезуиты давно уже осуществили его, а именно в Парагвае.

Третьего мая сорок восьмого года был предпринят штурм караульни городского гарнизона, и в городе развевалось не только германское знамя (черно-красно-золотое, а не черно-бело-красное) на ратуше, но на башне церкви святого Гангольфа — это был единственный случай в Рейнской области — еще и красное.