Час Пик
Шрифт:
Наутро следующего дня проснулся резко–будто бы от сильного толчка. Сбившийся рубец простыни неприятно резал живот, натирал кожу; нестриженные ногти ног цеплялись за шершавый пододеяльник; сами ноги почему–то сильно вспотели — с чего бы это?
Почему–то подумал, что вчера забыл их помыть: между пальцами набилось столько грязи…
А–а–а… Теперь не до этого.
Лежа в кровати, медленно, с удовольствием опустил руку туда. Теребя, попытался как можно более подробно вспомнить вчерашний день: холодный ветер на неуютной Новокузнецкой, слякоть, серое небо, тяжелый браунинг с мокрой, мыльной от пота рукояткой — целый час в подъезде караулил, сжимая оружие в кармане, потом вышел на улицу, потом — опять в подъезд.
Пистолет попал к нему случайно: во время «октябрьских событий 1993 года» он оказался в районе ставшего уже черным Белого Дома. Глядь — в пожухлой траве, рядом с блестящими отстрелянными гильзами что–то темнеет. Нагнулся, посмотрел — пистолет, точно… Наверное, кто–то потерял, не иначе. Или же выбросил. Как говорится: «Сей груз карман не тяготит и пить и есть не просит… Монах монашку не…, зато в кармане носит».
Почему бы не взять домой — на всякий случай? Пригодится когда–нибудь…
И пригодился.
Потом, правда — через полтора года.
А тогда по курсу впервые прошел шепоток, и Маньяк, еще не проникнувшись идеей собственной исключительностью и, не познав себя, принципиального отличия своего эго от нивелирванного сознания серых мышей, не поняв, наконец, что маньячество не унижает его, а наоборот, уже всерьез подумывал использовать находку сразу же на ближайшем семенаре по спецкурсу.
Однако пересчет количества патронов в обойме с последующим делением его на общее количество однокурсников и однокурсниц давал такую ничтожно малую дробь, что он оставил эту мысль…
А, кроме того, как он понял позже, среди одно–курсников и однокурсниц не было ни одного, достойного быть убитым его рукой.
Ящерицы.
Мыши серые.
Короче — не Юлии Цезари. Так, плебс. Завсегдатаи бескровных гладиаторских боев в грязных блоках общаги на несвежих простынях с разляпистыми казенными печатями.
«Не пугайтесь этого слова, жестокости–не больше, чем в футболе, насилия — меньше, чем в хоккее…»
И почему с утра такая сильная эрекция? Кровь так и пульсирует, чувствуется, как приливает туда, вниз, все сильней и сильней…
Физиология?
Или потому… потому, что вспомнил, как это все вчера происходило?
Но, по любому — очень приятно. Плохо только, что от одной мысли об этом можешь кончить раньше, чем хочется…
Да, вчера он (Маньяк) долго стоял, дожидаясь своего Гая Юлия.
Почему именно этого, почему его, а ни какого– нибудь другого?
Сам не знал. Просто тогда, зимой, во время тоскливой предсессионной зубрежки латинских выражений, вернувшись из ванны с расстегнутым еще замком– молнией, включил телевизор — ага, «Час пик», знакомый образ.
Видимо, просто наложилось друг на друга: мысли о Марке Юнии и Гае Юлии на посещение ванны, а передача — на то и на другое, наложилось, значит, и все это само собой выкристаллизовало решение: он. Подходит. То есть то, что надо. Конечно, не Цезарь, но масс–медиа, как говорят — тоже какая–то там власть, третья или четвертая, а, если вдуматься — первая…
«Час пик»… «Пика» по блатной фене–нож. «Время ножей», что ли?
Идея долго зрела подспудно, в вонючей теплоте подсознания — как, наверное, медленно вызревает змеиное яйцо; покуда не вылупилась наружу, высидив положенный инкубационный срок, покуда не отлежалась полооженное природой, свернувшись холодным склизким клубком, а потом вылезла на поверхность, заслонив собой все…
Маньяк.
Вы — «нормальные», то есть — как все, ваша мания — работать «на публику», а у него другая мания — собственное эго.
Что — хотите сказать, хуже?
Ничуть.
Долго выслеживал, где же он живет, специально ездил на старенькой «тройке» к Останкино, прикидывал, сколько времени занимает у него дорога от телецентра до дома, высчитывал шансы, просчитывая возможные варианты, предполагаемые пути к бегству.
Сперва воспринимал эти поездки как игру, что–то вроде детской военно–патриотической «Зарницы», пока в тот самый день, вчера вечером то есть, не увидел его, подъезжающего на машине к дому, и давешняя змея уже сладко шептала на ухо: давай, давай, вот он, вот твой Цезарь, тебе надо только снять с предохранителя, и…
И это у него получилось — с пугающей легкостью получилось!..
«Aut Caesar, aut nihili»
«Случилось стра–ашное… кровь проли–ил…»
Страшное?
Ничуть: наоборот — приятное!
Все, все, все, хватит об этом.
Посмотрел на часы, от нечего делать включил телевизор.
Черный фон, портрет, комментарий к фону и портрету — убит, мол.
Ясно, кому–кому, а ему это известно, наверное, лучше, чем другим.
М–да.
Течение мысли вялое, какие–то незначительные воспоминания–детали проплывают на поверхности, неприятные такие, тонкие, ломкие, переливчатые, как радужная бензиновая пленка по Москве–реке: вот, вспомнилось, что рукоятка пистолета была мокрой от пота, в туфли через верх набрался снег, носки промокли насквозь…
Интересно, а в Москве–реке могут водиться какие– нибудь аспиды доисторические, ихтиозавры, змеи морские, чудища лох–несские?..
Радужные пленки воспоминаний и ассоциаций поплыли дальше, по течению, растворились в мозгу.
Стоп!
А для чего он все это задумал?
Задумал и — сделал?
Для чего?
Взял сигарету, закурил, пожевал фильтр, сплюнул на пол.
А действительно — для чего же?
Затушил окурок, выключил телевизор — на сегодня это все новости, больше, как он понял, уже не будет.
Для кого?
Ясно — для себя: где–то в самом сокровенном закутке мозга есть комната, шикарная такая комната, запретная для всех, и сидит там, свернувшись клубком, это самое эго, и, чтобы поддерживать его, он должен периодически носить в комнату что–нибудь такое… Кормежку, как носят питонам живых кроликов.