Чехов Том пятый
Шрифт:
Только к вечеру наши странники возвращаются в деревню. Дети идут на ночлег в заброшенный сарай, где прежде ссыпался общественный хлеб, а Терентий, простившись с ними, направляется к кабаку. Прижавшись друг к другу, дети лежат на соломе и дремлют.
Мальчик не спит. Он смотрит в темноту, и ему кажется, что он видит все, что видел днем: тучи, яркое солнце, птиц, рыбешек, долговязого Терентия. Изобилие впечатлений, утомление и голод берут свое. Он горит, как в огне, и ворочается с боку на бок. Ему хочется высказать кому-нибудь все то, что теперь мерещится ему в потемках и волнует душу, но высказать некому. Фекла еще мала и не понять ей.
«Ужо завтра Терентию расскажу…» - думает мальчик.
Засыпают дети, думая о бесприютном сапожнике. А ночью приходит к ним Терентий, крестит их и кладет им под головы хлеба. И такую любовь не видит никто. Видит ее разве одна только луна, которая плывет по небу и ласково, сквозь дырявую стреху, заглядывает в заброшенный сарай.
В ПАНСИОНЕ
В частном пансионе m-me Жевузем бьет двенадцать. Пансионерки, вялые и худосочные, взявшись под руки, чинно прогуливаются по коридору. Классные дамы, желтые и весноватые, с выражением крайнего беспокойства на лицах, не отрывают от них глаз и, несмотря на идеальную тишину, то и дело выкрикивают: «Медам! Силянс!»*
____________________* «Сударыни! Тише!» (франц.: «Mesdames! Silence!»).
В учительской комнате, в этой таинственной святая святых, сидят сама Жевузем и учитель математики Дырявин. Учитель давно уже дал урок, и ему пора уходить, но он остался, чтобы попросить у начальницы прибавки. Зная скупость «старой шельмы», он поднимает вопрос о прибавке не прямо, а дипломатически.
– Гляжу я на ваше лицо, Бьянка Ивановна, и вспоминаю прошлое… - говорит он вздыхая.– Какие прежде, в наше время, красавицы были! Господи, что за красавицы! Пальчики обсосешь! А теперь? Перевелись красавицы! Настоящих женщин нынче нет, а все какие-то, прости господи, трясогузки да кильки… Одна другой хуже…
– Нет, и теперь много красивых женщин!– картавит Жевузем.
– Где? Покажите мне: где?– горячится Дырявин.– Полноте, Бьянка Ивановна! По доброте своего сердца вы и белужью харю назовете красавицей, знаю я вас! Извините меня за эти кель-выражансы, но я искренно вам говорю. Нарочно вчера на концерте осматривал женщин: рожа на роже, кривуля на кривуле! Да взять вот хоть наш старший класс. Ведь все это бутоны, невесты, самые, можно сказать, сливки - и что же? Восемнадцать их штук, и хоть бы одна хорошенькая!
– Вот и неправда! Кого ни спросите, всякий вам скажет, что в моем старшем классе много хорошеньких. Например, Кочкина, Иванова 2-я, Пальцева… А Пальцева просто картинка! Я женщина, да и то на нее заглядываюсь…
– Удивительно… - бормочет Дырявин.– Ничего в ней нет хорошего…
– Прекрасные черные глаза!– волнуется Жевузем.– Черные, как тушь! Вы поглядите на нее: это… это совершенство! В древности с нее писали бы богинь!
Дырявин отродясь не видал таких красавиц, как Пальцева, но жажда прибавки берет верх над справедливостью, и он продолжает доказывать «старой шельме», что в настоящее время красавиц нет…
– Только и отдыхаешь, когда взглянешь на лицо какой-нибудь пожилой дамы, - говорит он.– Правда, молодости и свежести не увидишь, но зато глаз отдохнет хоть на правильных чертах… Главное - правильность черт! А у вашей Пальцевой на лице не черты, а какая-то сметана… кислятина…
– Значит, вы не всматривались в нее… - говорит Жевузем.– Вы всмотритесь, да тогда и говорите…
– Ничего в ней нет хорошего, - угрюмо вздыхает Дырявин.
Жевузем вскакивает, идет к двери и кричит:
– Позвать ко мне Пальцеву! Вы всмотритесь в нее, - говорит она учителю, отходя от двери.– Вы обратите внимание на глаза и на нос… Лучшего носа во всей России не найти.
Через минуту в учительскую входит Пальцева, девочка лет семнадцати, смуглая, стройная, с большими черными глазами и с прекрасным греческим носом.
– Подойдите поближе… - обращается к ней Жевузем строгим голосом.– M-r Дырявин вот жалуется мне, что вы… что вы невнимательны за уроками математики. Вы вообще рассеянны и… и…
– И по алгебре плохо занимаетесь… - бормочет Дырявин, рассматривая лицо Пальцевой.
– Стыдно, Пальцева!– продолжает Жевузем.– Нехорошо! Неужели вы хотите, чтобы я наказывала вас наравне с маленькими? Вы уже взрослая, и вы должны другим пример подавать, а не то что вести себя так дурно… Но… подойдите поближе!
Жевузем говорит еще очень много «общих мест». Пальцева рассеянно слушает ее и, шевеля ноздрями, глядит через голову Дырявина в окно…
«Отдай все - и мало, - думает математик, рассматривая ее.– Роскошь девочка! Ноздрями шевелит, пострел. Чует, что в июне на волю вырвется… Дай только вырваться, забудет она и эту Жевузешку, и болвана Дырявина, и алгебру… Не алгебра ей нужна! Ей нужен простор, блеск… нужна жизнь…»
Дырявин вздыхает и продолжает думать:
«Ох, эти ноздри! И месяца не пройдет, как вся моя алгебра пойдет к черту… Дырявин обратится в скучное, серое воспоминание… Встречусь ей, так она только ноздрями пошевелит и здравствуй не скажет. Спасибо хоть за то, что коляской не раздавит…»
– Хорошие успехи могут быть только при внимании и прилежании, - продолжает Жевузем, - а вы невнимательны… Если еще будут продолжаться жалобы, то я принуждена буду наказать вас… Стыдно!
«Не слушай, ангел, эту сухую лимонную корку, - думает Дырявин.– Нисколько не стыдно… Ты гораздо лучше всех нас вместе взятых».
– Ступайте!– строго говорит Жевузем.
Пальцева делает реверанс и выходит.
– Ну что? Всмотрелись теперь?– спрашивает Жевузем.
Дырявин не слышит ее вопроса и все еще думает.
– Ну?– повторяет начальница.– Плоха, по-вашему?
Дырявин тупо глядит на Жевузем, приходит в себя и, вспомнив о прибавке, оживляется.
– Хоть убейте, ничего хорошего не нахожу… - говорит он.– Вы вот уже в летах, а нос и глаза у вас гораздо лучше, чем у нее… Честное слово… Поглядите-ка на себя в зеркало!