Чехов Том третий
Шрифт:
– Он ничего не пьет, - сказал граф.– Ты не принуждай его.
– Но все-таки хоть что-нибудь да пьете же!
Поляк положил себе в рот большой кусок осетрины и отрицательно покачал головой. Молчание его меня подзадорило.
– Послушайте, Каэтан… как вас по батюшке… отчего вы все молчите?– спросил я его.– Я не имел еще удовольствия слышать вашего голоса.
Две брови его, похожие на летящую ласточку, поднялись, и он поглядел на меня.
– А вам желательно, чтоб я говорил?– спросил он с сильным польским акцептом.
– Весьма желательно.
– А на что вам?
– Помилуйте! На пароходах за обедом чужие и незнакомые люди поднимают между собой разговор, а мы с вами знакомы уже несколько часов, рассматриваем друг друга и не проговорили между собой еще ни одного слова! На что это похоже?
Поляк молчал.
– Отчего же вы молчите?– спросил я, обождав немного.– Ответьте что-нибудь!
– Я не желаю отвечать вам. В вашем голосе я слышу смех, а я не люблю насмешек.
– Он нисколько не смеется!– встревожился граф.– Откуда это ты взял, Каэтан? Он дружески…
– Со мной графы и князья не говорили таким тоном!– сказал Каэтан, хмурясь.– Я не люблю такого тона.
– Стало быть, не удостоите беседой?– продолжал я приставать, выпивая еще рюмку и смеясь.
– Знаешь, зачем собственно я приехал сюда?– перебил граф, желая переменить разговор.– Я тебе не говорил еще об этом? Прихожу я в Петербурге к одному знакомому доктору, у которого я лечусь постоянно, и жалуюсь на свою болезнь. Он выслушал, выстукал, ощупал, знаешь ли, всего и говорит: «Вы не трус?» Я хоть не трус, но, знаешь, побледнел: «Не трус», - говорю.
– Короче, брат… Надоело.
– Предсказал скорую смерть, если я не оставлю Петербурга и не уеду! У меня вся печень испорчена от долгого питья… Я и решил ехать сюда. Да и глупо там сидеть… Здесь именье такое роскошное, богатое… Климат один чего стоит!.. Делом, по крайней мере, можно заняться! Труд самое лучшее, самое радикальное лекарство. Не правда ли, Каэтан? Займусь хозяйством и брошу пить… Доктор не велел мне ни одной рюмки… ни одной!
– Ну, и не пей.
– Я и не пью… Сегодня в последний раз, ради свидания с тобой (граф потянулся ко мне и чмокнул меня в щеку)… с моим милым, хорошим другом, завтра же - ни капли! Бахус прощается сегодня со мной навеки… На прощанье, Сережа, коньячку… выпьем?
Мы выпили коньяку.
– Вылечусь, Сережа-голубчик, и займусь хозяйством… Рациональным хозяйством! Урбенин - добрый, милый… понимает все, но разве он хозяин? Он рутинер! Надо журналы выписывать, читать, следить за всем, участвовать на сельскохозяйственных выставках, а он необразован для этого! В Оленьку… неужели он влюблен? Ха-ха! Я сам займусь, а его помощником своим сделаю… В выборах буду участвовать, общество веселить… а? Ведь и тут можно счастливо прожить! Ты как думаешь? Ну, вот ты уж и смеешься! Уж и смеешься! Право, с тобой нельзя ни о чем говорить!
Мне было весело, смешно. Смешил меня граф, смешили свечи, бутылки, лепные зайцы и утки, украшавшие стены столовой… Не смешила меня одна только трезвая физиономия Каэтана Казимировича. Присутствие этого человека раздражало меня.
– Нельзя ли этого шляхтича к черту?– шепнул я графу.
– Что ты! Ради бога… - залепетал граф, хватая меня за обе руки, словно я собирался колотить его поляка.– Пусть себе сидит!
– Но я не могу его видеть! Послушайте!– обратился я к Пшехоцкому.– Вы отказались со мной говорить, но, простите меня, я не потерял еще надежды покороче познакомиться с вашей разговорной способностью…
– Оставь!– дернул меня граф за рукав.– Умоляю!
– Я буду приставать к вам до тех пор, пока вы не станете отвечать мне, - продолжал я.– Что вы хмуритесь? Нешто и теперь слышите в моем голосе смех?
– Если б я выпил столько, сколько вы, то я стал бы с вами разговаривать, а то мы с вами не пара… - проворчал поляк.
– Мы с вами не пара, что и требовалось доказать… Я хотел сказать именно то же самое… Гусь свинье не товарищ, пьяный трезвому не родня… Пьяный мешает трезвому, трезвый пьяному. В соседней гостиной есть отличные мягкие диваны! На них хорошо полежать после осетринки с хреном. Туда не слышен мой голос. Не желаете ли вы туда отправиться?
Граф всплеснул руками и, мигая глазами, заходил по столовой.
Он трус и боится «крупных» разговоров… Меня же, когда я бывал пьян, тешили недоразумения и неудовольствия…
– Я не понимаю! Я не по-нимаю!– простонал граф, не зная, что сказать и что предпринять…
Он знал, что меня трудно было остановить.
– Я с вами еще мало знаком, - продолжал я, - может быть, вы прекраснейший человек, а потому мне и не хотелось бы с вами спозаранку ссориться… Я не ссорюсь с вами… Я приглашаю вас только понять, что трезвым не место среди пьяных… Присутствие трезвого действует раздражающе на пьяный организм!.. Поймите вы это!
– Говорите, что вам угодно!– вздохнул Пшехоцкий.– Меня ничем не проймете, молодой человек…
– Будто бы ничем? А если я назову вас упрямой свиньей, вы тоже не обидитесь?
Поляк покраснел - и только. Граф, бледный, подошел ко мне, сделал умоляющее лицо и развел руками.
– Ну, прошу тебя! Умерь свой язык!
Я вошел уже в свою пьяную роль и хотел продолжать, но на счастье графа и поляка послышались шаги и в столовую вошел Урбенин.
– Приятного аппетита!– начал он.– Я пришел узнать, ваше сиятельство, не будет ли каких приказаний?
– Приказаний пока нет, а просьба есть… - отвечал граф.– Очень рад, что вы пришли, Петр Егорыч… Садитесь с нами ужинать и давайте толковать о хозяйстве…
Урбенин сел. Граф выпил коньяку и начал излагать ему план своих будущих действий в области рационального хозяйства. Говорил он долго, утомительно, то и дело повторяясь и меняя тему. Урбенин слушал его, как серьезные люди слушают болтовню детей и женщин, лениво и внимательно… Он ел ершовую уху и печально глядел в свою тарелку.
– Я привез с собой прекрасные чертежи!– сказал, между прочим, граф.– Замечательные чертежи! Хотите, я вам покажу?