Чекист
Шрифт:
Обыск прошел, как всегда. Яков Лукич с поджатыми губами копался в каждой щелочке, так что жандармский офицер со злым мальчишеским лицом несколько раз окликал его и торопил. Протокол обыска был написан тут же за столом. И в третьем часу ночи в доме Медведевых уже все затихло.
Лежа в темноте с открытыми глазами, Митя думал о славном, милом длинноносом Петре, который невесть где сейчас готовится к своему страшному и прекрасному делу.
Был второй час ночи, когда в нескольких верстах от Бежицы, в усадьбе князя Тенишева, сквозь вой бури прорвалась трескотня пистолетных выстрелов, несколько раз хлопнула входная дверь и на пол вестибюля перед ротмистром швырнули окровавленного худого юношу в гимназической куртке.
— Ножом землю копал, оружие выгребал, — отдуваясь, говорил простуженным голосом усатый унтер. — Драться полез, бандит.
Гимназист весь задергался, привстал на колени. Глаза его страстно загорелись. Глядя на жандармского ротмистра, он стал с какой-то дикой силой повторять:
— Сволочь! Сволочь! Сволочь!
Жаврида угрюмо смотрел на него, не испытывая ни злости, ни радости, ни сострадания. Он равнодушно ткнул его кулаком в лицо, и гимназист рухнул на пол.
— Везите в Бежицу.
ВСТРЕЧА
На следующее утро, 20 апреля 1915 года, Митя отправился в гимназию раньше обычного. Было тихо, тепло, светло. От ночной бури не осталось и следа. Митя постоял на крыльце, заглядевшись на березку перед домом. Она тянулась вверх шелковистой стрункой, вся в зеленом облачке. Весеннее солнце сверкало в окнах домов, в окошечках лужиц под ногами.
Когда Митя свернул на Церковную улицу, на него хлынул густой аромат хвои: все фасады и заборы были увешаны еловыми гирляндами. Всюду пестрели трехцветные флаги и золотые надписи «Боже, царя храни!»
На середине мостовой на него внезапно обрушились грохот и истошный вопль:
— Ворона!..
Едва не зацепив, пронеслась пролетка, в ней, стоя и держась рукой за плечо кучера, трясся полицейский пристав. И лошадь, и пристав взмылены — видно, не первый час носятся они по городу. Неподалеку пролетка резко остановилась, раздался испуганно-радостный визг пристава, он разнес старика дворника, потыкал куда-то пальцем и умчался дальше.
Обыватель в валенках и длинном изодранном пальто спешно докрашивал веселой желтой краской забор у вросшего в землю домика.
Улицы были еще безлюдны. Только отовсюду из-за притворенных дверей доносились возбужденные голоса — праздничный гул шел по городу. Бежица готовилась.
Перед зданием гимназии толпились, гонялись друг за другом, перекликались гимназисты. Никто не говорил ни о ночных арестах, ни о Петре.
Вот на крыльцо вышел директор, из-под черных мохнатых бровей оглядел толпу. Выкатился сияющий учитель истории. Стали строиться в пары.
Всю дорогу Митя тревожно озирался по сторонам: не мелькнет ли бледное лицо Петра. Они повернули к заводу, подошли к свежевыкрашенной зеленой платформе, усыпанной полосами желтых, синих и красных опилок. Все пространство вокруг было широко оцеплено городовыми. Сумеет ли Петр пробраться?
Какой-то человек в черном подбежал к директору и закричал с выражением смертельного ужаса:
— Куда?! Куда?! Ваше место на поляне!
Их перевели через полотно и выстроили двумя шеренгами у самого входа в церковь, расположенную напротив заводских ворот. Отсюда Мите видна была платформа с павильоном, разукрашенным флагами, яркими полотнищами и вензелями. Там, у павильона, толпилось множество людей во фраках и мундирах.
Стали подходить учащиеся других школ. Они пристраивались шпалерами, образуя широкий коридор от платформы до церкви. Последними явились пожарники — триста дружинников в медных шлемах, с оркестром и знаменами. А вокруг, за цепью охраны, темнела плотная масса бежицких жителей.
Митя ждал, что тот порыв, который он испытал ночью при встрече с Петром, вернется. Стоит ему увидеть царя, страшного, жестокого царя, — и проснутся ненависть, готовность пожертвовать собой, спасти эти тысячи обездоленных людей, толпящихся вокруг.
Но тут кто-то рядом восторженно завопил:
— Едет! Едет!
Один за другим подошли два коротких состава, отливающих синей эмалью. На платформе толпа двинулась вперед, потом назад. Ударил колокол в заводской церкви. Отозвались колокола церкви Петра и Павла. Оркестр грянул «Боже, царя храни!» Потом все смолкло.
В течение четверти часа до Мити доносились лишь обрывки фраз, где чаще всего разными голосами произносилось «обожаемого монарха...», «царя-батюшку...», «вашего императорского величества...».
Однажды в толпе образовался просвет, и Митя увидел тонкую фигурку во фраке, которая протягивала кому-то икону.
— Уездный предводитель дворянства его сиятельство князь Тенишев! — комментировал учитель истории. — Образ Николая Угодника подносит!
Потом опять заиграл оркестр, и все запели гимн. Толпа спустилась с платформы в проход между шпалерами и двинулась к церкви.
Сердце у Мити бешено заколотилось. Сейчас царь поравняется с ним. Он готовился выдержать страшный взгляд царя. Он ждал этой встречи, как поединка. И тогда неизвестно откуда появится Петр. Загремит выстрел. И сразу начнется... Что именно начнется, он не знал, да и не пытался ясно представить себе в ту минуту. Начнется вихрь освобождения, люди запоют «Марсельезу», разбегутся городовые, разбежится свита... Ему казалось, что все вокруг испытывают то же самое. Митя еще раз оглядел своих соучеников. Вытягивая шеи, тараща глаза, они с упоением тянули:
— Силь-ный, держа-авный...
Чем ближе подходил царь, тем громче становилось пение. Наконец Митя увидел моложавого щуплого человечка в алом чекмене и черной папахе, танцующей походкой идущего по проходу.
— Их ссво князь Трубецкой! — восторженно зашептал учитель истории, приподнимаясь на цыпочки.
Прошли казаки царского конвоя, точно так же одетые, темноглазые красавцы, подобранные, как лошади, в масть — черные усы, черная бородка, черный чуб на лбу из-под папахи.