Чтение онлайн

— В тебе, урус, наверное, шайтан сидит! — жандарм не выдержал. В узких глазах мелькнула тревога. Он повесил карабин на грудь.

Сгоревшая степь расстилалась по обе стороны дороги. Лишь далеко впереди виднелось одинокое дерево. Они приблизились к нему и увидели, что это тал с отвердевшей от жары листвой. Рядом было озерцо, высохшее добела, но на дне его в лужице сохранилась зеленоватая вода.

— Можно и отдохнуть, — сказал Андрей, оглянувшись на конвоира. Позванивая наручниками, он намочил платок, вытер лицо, шею, грудь и прилепил платок к темени.

Жандарм тяжело спешился, привязал лошадь к дереву, присел у воды, лениво омыл руки и провел мокрыми пальцами по лицу. Потом посмотрел на Андрея печальными глазами и произнес:

— Аллах свидетель — не пойму я тебя: ты очень умный или очень глупый?

— Глупый, наверное, — Андрей пожал плечами и усмехнулся.

— Разве человек с головой так поступает? — Конвоир перешел на шепот. — Ты деньги свои, наверное, в степи зарыл? Думаешь, не найдут? Ого-о! Лучше взял бы добро с собой: кому часы дал бы, кому — царский золотой. Глядишь, добрые люди и тебе что-то оставили бы. Так делать надо. Так! А ты барахло брал с собой. Тьфу! — конвоир показал глазами на чемодан, притороченный к седлу.

— Я ничего не прятал, — сказал Андрей. — И ничего не взял с собой. Нечего было брать. А взял бы — все равно отобрали бы.

— Врешь ты, — мрачно заключил конвоир и хлестнул нагайкой по серым колючкам. — Хочешь жить — не будь ишаком: давай жить другим. А так — будешь кормить клопов, пока не сдохнешь. А Селим на твои денежки еще одну кофейню в столице откроет. — Конвоир застонал, но теперь от зависти. — Поднимайся, — велел он. — Пошел, собака!

Андрей только усмехнулся чуть криво, звякнул наручниками и вновь зашагал навстречу будущему.

Язвительный конвоир не солгал: тюрьма жандармского управления кишела клопами. Андрей старался не думать о них. Это был единственный выход. Не думать и терпеть — так велела эта сумрачная душная страна. Страх и равнодушие господствовали здесь. Значит, только на это и можно было уповать.

Андрей не ломился в дверь и не кричал, подобно другим арестованным. Он лежал на голых нарах, отшлифованных множеством бедняцких боков, и едва в коридоре слышались шаги, принимал одну и ту же позу: колени согнуты, лицо — к стене. Он не ошибся: это подействовало. Страдающий одышкой пожилой надзиратель долго смотрел в глазок камеры, потом с проклятием отпер дверь, вошел и потряс Андрея за плечо.

— Жив, урус?

— Пока жив, — откликнулся Андрей, — но если будете меня такой водой поить, могу и умереть. — Он поднял кувшин и дал его понюхать надзирателю. — И без еды я тоже больше недели не протяну.

— Ничего, — успокоил его надзиратель. — Все такую воду пьют.

— Я предупредил вас, — сказал Андрей. — Вы бедняк. У вас могут быть из-за меня неприятности.

— Говоришь ты красиво, прямо как мулла, — похвалил надзиратель.

— Большие люди из столицы скоро начнут искать и найдут меня ли, мой ли труп, — отчетливо произнес Андрей и вновь замер, обхватив колени руками.

Часа через три надзиратель появился вновь и, чертыхаясь, поставил у порога кувшин со свежей водой.

— Из-за тебя пришлось ходить к колодцу. — Он присел на нары и долго не мог отдышаться.

Колодец, Андрей успел это заметить, когда его привели в жандармское управление, находился во дворе, а вода в кувшине уже нагрелась, но он с удовольствием напился и сказал:

— Я хочу есть. Одна лепешка в день мне положена, будь я даже преступником. А я всего-навсего задержанный по недоразумению. Я заявил об этом на первом допросе. Передай своему начальству, пусть заглянет в протокол.

— Ага, передам, — не сразу откликнулся надзиратель, согласно кивнул головой, вышел и не приходил сутки.

Он появился несколько взволнованный.

— В канцелярию пойдем, — сообщил он и пропустил Андрея вперед.

В канцелярии за расшатанным столом сидел офицер с литыми щеками; судя по нашивкам на френче, он был в больших чинах. Сбоку от офицера с трудом уместился на табуретке тучный человек с пышной, аккуратно подстриженной бородой. Андрей прикрыл ладонью глаза — после сумрачной камеры дневной свет ослепил его.

— Присаживайтесь, — произнес офицер, не называя Андрея по имени, и показал глазами на свободный табурет.

Андрей отнял ладонь от лица, вежливо кивнул офицеру и внимательно посмотрел на толстяка.

Тот заерзал на скрипящем табурете.

— Мир и благополучие да пребудут с вами! — произнес Андрей, прижав ладонь к груди.

Толстяк засопел, пробормотал в ответ что-то непонятное и, словно борясь с собой, бросил на Андрея нерешительный взгляд. На лице у него застыло напряженное недоумение.

— Я вас просил присесть, — напомнил офицер.

— С удовольствием, — откликнулся Андрей. — Я только хотел с вашего разрешения напиться.

— Пейте, — разрешил офицер. На литых щеках его пробился румянец.

Андрей пил долго, с наслаждением. Наконец он сел.

Офицер пододвинул к себе стопку бумаги.

— На всех допросах вы утверждали, — обратился он к Андрею, — что являетесь сыном высокопоставленного человека, хорошо известного в нашей стране.

— Это правда, — мягко вставил Андрей, — хотя я понимаю, что вы не обязаны верить мне...

— Будьте добры помолчать, — не повышая голоса, перебил офицер. — Мы пригласили сюда этого почтенного человека, — он кивнул на толстяка, — который не раз встречался с вашим отцом и, следовательно, с вами тоже.

— Его лицо мне показалось знакомым, — сказал Андрей и вновь устремил на толстяка внимательный взгляд.

— Знаете ли вы сидящего напротив вас человека? — обратился офицер к толстяку.

Тот сложил пальцы на животе, чуть склонив голову набок, всматривался.

— Для меня все русские на одно лицо.