Чтение онлайн

Откуда вырвалась у него такая фраза? Или вспомнил бомбежку, кровь матери, увечья людей? Что значило быть осторожным на войне, Женька не знал, но он был благодарен Мише за его слова, будто в его лице Покровка заботливо напутствовала их.

В тамбуре Женька оглянулся: на перроне темнели две сутуловатые фигуры. С Костей Женьке расставаться было жаль.

— Пиши, Костя!

— И вы тоже!.. — донеслось с перрона.

Поезда ходили без света — в вагоне было совсем темно. Ребята заняли свободное купе, темнота отсекла их друг от друга. Но так было уютнее, потому что в эти минуты каждому хотелось побыть наедине с собой.

Вагон качнулся, сдвинулся с места.

— Поехали…

Поезд увозил добровольцев в завтрашний день. С каждым стуком колес увеличивалось расстояние между Женькой и его прошлым. Так же бездумно и весело они покатятся назад, к Покровке, только Женьки уже не будет в этом вагоне. В жизни одно и то же не повторяется и ничего нельзя вернуть назад, потому что время бежит, а сам человек изменяется. Даже если допустить, что Женька сейчас ехал не в Раменское, а домой, в Покровку, то все равно это был бы не прежний, вчерашний Женька, а другой.

Он стал им, как только принял решение и выстрадал его. Лишь со стороны кажется, что это просто — записаться добровольцем, оставить школу и дом. Но такой шаг означает перелом в судьбе человека: он прерывает установившиеся связи, требует концентрации всех душевных сил, а этого-то, главного, и не заметно со стороны.

Женька Крылов прошел тот же путь, что и его товарищи. А где-то так же, как он, ехали в Раменское из других мест другие ребята, еще не знакомые, но близкие Женьке. Он — один из них. Может быть, не хуже, но и не лучше их. Ведь, признаться, он боялся чего-то, все у него — в противоречиях. Устойчива лишь дружба и то главное, что заставило его принять решение и ехать в темном вагоне в темную ночь.

Хватило бы только сил.

В село за лесом стекались парни из Подмосковья. В одиночку и группами шли они из родимых мест, молчаливые и откровенные, вихрастые и остриженные, в телогрейках и модных пальто, в валенках и ботинках, — сосредоточенные, незнакомые, разные. Добровольцы, сверстники, товарищи. Все они перешагнули через порог материнского дома, тревожное время позвало их в путь, и они пошли, лучшие из лучших, простые, обыкновенные. Им не устраивали торжественных встреч, не говорили пышных слов, они шли не ради митингов и юбилеев…

— Ожидайте! — сержант привел покровцев к деревенскому дому. Тут же пританцовывали на ветру другие добровольцы.

Минут через пятнадцать на крыльцо вышел младший лейтенант.

— Слушай сюда! Кого зачитаю — третий взвод!

Женька Крылов с любопытством разглядывал его. Роста среднего, лицо простенькое, нос слегка вздернут, шапка надета очень уж правильно, поношенная шинель перетянута тоже слишком аккуратно, сапоги явно велики, мыски развернуты в стороны. Женька был разочарован: десантника он представлял себе иначе.

Когда младший лейтенант кончил выкликать фамилии, Женька взглянул на Сашу, но тот молча смотрел перед собой. И Володя с Юркой вели себя так, будто ничего не случилось. Зато Писецкий улыбнулся:

— Вместе будем!

Женька напряженно ждал, что еще скажет младший лейтенант.

Тот шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу:

— Третий взвод, приготовиться к построению!

На крыльце его сменил высокий худощавый лейтенант.

— Объявляю состав первого взвода!

— Не скисай, дипломат, — тихо сказал Саша.

— В одной роте ведь… — ответил Женька, глотая горькую обиду.

Покровцев разбросали по разным взводам. Саша попал к лейтенанту Королеву, Юру Парамонова зачислили во второй взвод, Женьку и Геннадия Писецкого — к младшему лейтенанту Курочкину, а Володя Плотников оказался в четвертом взводе. Минует несколько недель, и Женькина обида растает, он поймет мудрость командиров, которые учли связи между добровольцами и подумали, как быстрее сплотить между собой взводы. Но в первый свой армейский день он этого не понимал.

Курочкин увел подчиненных на край деревни и принялся за работу. Он перестроил взвод по ранжиру, разделил на четыре отделения по девять человек в каждом. При этом он покрикивал, шмыгал простуженным носом, переносился с фланга на фланг и усердно расправлял у себя под ремнем шинель.

По росту Женька оказался в отделении вторым, после Писецкого, который временно был назначен командиром отделения. Женька невольно рассмеялся: отделенными стали самые высокие. Ему не хватило одного-двух сантиметров, чтобы стать командиром. Та же участь постигла Грачева, угрюмого на вид парня одинакового с ним роста.

Закончив работу, Курочкин распределил новобранцев по домам, предупредил:

— Никуда не уходить!

Первый армейский день был совсем будничен: стояния на ветру, суетливые команды взводного, а потом — деревенская изба.

— Сюда, — показала женщина на комнатку, отгороженную дощатой переборкой от остального помещения. — Не знаю уж, как вы тут…

— Нормально, мамаш! — заверил Бурлак. Этого парня уже знал весь взвод. При первом построении он привлек к себе общее внимание: его бараний полушубок упорно выпячивался из линии пальто, пиджаков и телогреек.

Курочкин отчаянно шмыгал носом, требовал равнения, но Бурлак держался невозмутимо, а в самый напряженный момент, когда взводный уже закипал от гнева, Бурлак не спеша снял овчинную рукавицу, сунул руку под полушубок и смачно почесался.

Этот эпизод надолго разрядил деловую атмосферу в третьем взводе. Сам Курочкин утратил официальность и, подхваченный волной голосов, захохотал.

— И откуда ты такой на мою…

— Владимирский я, — вежливо ответил Бурлак.

— Повар, что ль?