Шрифт:
Телефонный звонок. Незнакомый приятный женский голос говорит:
– Мне бы хотелось рассказать одну историю. Если ее описать, может быть, она покажется интересной читателям…
Мы условились о встрече, и на другой день в назначенный час в комнату вошла женщина, которая мне как-то сразу понравилась.
Они производят обаятельное впечатление, вот такие молодые женщины, молодые, несмотря на то, что им уже под сорок или даже за сорок. Их молодость – это не ухищрения косметики и не мелкие обманы моды. Это великолепный, победный женский оптимизм, который борется со старостью, с болезнями, своими и чужими несчастьями, со всем, что есть скверного на земле.
Когда такая женщина выступает на собраниях у себя на заводе, в школе, в больнице, в колхозе, в театре, на текстильной фабрике, – даже на самых равнодушных, ханжеских лицах проблескивает живое, заинтересованное человеческое выражение, а все собрание понимает, что она права, потому что говорит ли она об озорниках-школьниках, об озеленении улиц, о новой пьесе, о квартирах для рабочих, – она за жизнь, за молодость, за все самое лучшее для людей.
А когда она работает, людям кажется, что это не просто будничная работа, а нечто увлекательное, необходимое всем на свете, единственное, ради чего стоит жить.
Разумеется, такими точно бывают и мужчины, но в данном случае речь идет о женщине, пожелавшей рассказать какую-то свою историю.
Она назвала себя:
– Владимирова Елена Петровна.
У Елены Петровны худощавое лицо с внимательным взглядом больших серых глаз, нежно очерченные губы, русые волосы. Морщинки есть, но их можно не замечать. Одета она хорошо.
– Я вошла прямо в шубе, не оставила ее внизу на вешалке, но это потому, что как раз о ней-то и будет речь.
Что можно рассказать о каракулевой шубе? Может быть, о том, как ухаживают за овцематками, чтобы получить нормальный приплод? Или как обрабатывают шкурки на меховой фабрике? Но она предупредила, что история будет для кого-то обидной… Может быть, о воровстве дорогих шкурок или о спекуляции? Но об этом уже не раз и не совсем бесполезно писали.
– Нет, это не о спекуляции, – говорит Елена Петровна. – Тут затрагивается морально-этическая тема.
Елена Петровна добавляет:
– Уж если можно, я по порядку.
Она спокойно кладет руки на стол, перехватывает мой взгляд и улыбается…
– Вы смотрите на мои руки? В самом деле, что можно делать вот такими белыми, холеными и на вид совсем не рабочими руками? Уж не бездельница ли явилась в редакцию отнимать время по пустякам? Так вот, вместо предисловия и для первого знакомства я вам и расскажу о моих руках…
А руки у нее действительно красивые, белые. Елена Петровна рассказывает:
– Эти руки учились одновременно и карандаш держать, и веник, и половую тряпку, и голик… Знаете, что такое голик? Ободранный веник, которым скребут пол, чтоб он был чище.
Я предупредительно благодарю, я знаю, что такое голик, но я лично в свое время предпочитала косарь. Она сказала:
– Дело привычки, – и мы обе с ней посмеялись.
– Затем, когда руки начали перелистывать учебники грамматики и арифметики, они уже наловчились и стряпать, и стирать, и довольно ловко колоть дрова. Первые заработанные деньги они получили за то, что в больнице кормили с ложечки тяжелобольных, выносили судна, оправляли койки, подметали коридоры и палаты. Но и учебники не выпускали, держались за них цепко… Руки дрожали от волнения, когда получали диплом хирурга и назначение на работу, а когда делали первую самостоятельную операцию, представьте себе, не дрогнули. Сколько операций они сделали? Ну, к данной истории это, пожалуй, не относится. Однажды им вручили повестку из военкомата. Нет, тут уже не руки… тут уже сердце соприкоснулось со смертью, с гибелью лучших и молодых – этого забыть нельзя, – с кровью, с таким человеческим горем и болью, что оно наполнилось до краев любовью и ненавистью, и это на всю жизнь…
Елена Петровна смотрит перед собой, и ее молодые серые глаза кажутся мудрыми и повидавшими многое на свете.
– Итак, я подхожу к концу моего затянувшегося предисловия. Пришло время, и руки снова взялись за труд в мирных условиях. И вот один из видимых результатов.
Она вынимает из сумки книгу. О хирургии. Девять авторских листов, тираж тридцать тысяч. Белые руки разглаживают обложку.
– Что было самым радостным в их жизни? – говорит она, двигая тонкими пальцами. – Может быть, первая удачная операция? Или работа над этой книгой? Или нет… – Лицо ее становится ласковым и смущенным. – Первое нежное, незабываемое прикосновение к самому любимому, тогда больному и заросшему невероятной щетиной лицу… Или тоже не это, а то, когда в руках впервые оказалось крошечное, легкое, спеленатое и немножко мокрое тельце, еще незнакомое, но свое собственное, родное… Нет, что там ни говорить, а в этих руках побывало счастье.
– И сделано ими немало, – сказала я.
– А для чего же руки? – Елена Петровна засмеялась. – И вот теперь наконец я перехожу к моей истории. Должна вам сказать, что я хоть и работала всю жизнь, но у меня никогда не скапливалось в руках много денег. И когда мне попадались на глаза огромные плакаты «Храните деньги в сберкассе», я всегда немного посмеивалась над собой, потому что мне абсолютно нечего было хранить. Если появлялись так называемые «лишние деньги», мы моментально тратили их на книги, на что-нибудь из обстановки, снимали дачу на лето или ехали на курорт, и «лишних» оказывалось в обрез. Наверно, мы просто не умели жить…
Елена Петровна снисходительно посмотрела на свою каракулевую шубу и сказала:
– Я всегда одевалась – то, что называется «прилично». Не модно, не элегантно, а так, как до сих пор одевают потребителей некоторые фабрики готового платья: не безобразно и не красиво – прилично! Но я знала, что не могу одеться по своему вкусу, и раз навсегда сказала себе, что это не должно меня огорчать. Однако мама и муж нередко вздыхали, особенно муж. Он говорил: «Ты, Лена, столько работаешь, а не можешь позволить себе и десятой доли того, что имеют некоторые жены-иждивенки. Это меня угнетает».
Елена Петровна усмехается с довольным видом.
– Что же мне было отвечать ему? Что у этих жен хорошо зарабатывающие мужья? Никогда бы у меня язык не повернулся сказать такое. Мой муж работает честно, с увлечением, но если заработок его невелик, то, право же, это не самое важное. Я знаю семьи, где много денег и совсем нет счастья. Я думаю, это потому, что такие две вещи нельзя ставить в зависимость друг от друга. И, как вы понимаете, я ничего не отвечала моему мужу. И вот наконец завершен многолетний труд: книжка подписана к печати… Я не стану вам говорить про свою радость, про гордость, что вот и «мой труд вливается в труд моей республики». Я скажу о том, что имеет непосредственное отношение к обидной истории: я получила сразу много денег. Вы, может быть, согласитесь со мной, что дарить – это наслаждение! Я ходила по магазинам и мысленно дарила: это маме, это сыну, то мужу, – и все покупала и покупала. А дома на меня напали все трое, кричали, что я транжирка, мотовка, что у меня нужно отобрать все деньги до копейки, потому что, самое главное, – видите ли! – мне нужно позаботиться о себе самой и в первую очередь купить хорошую шубу.
Елена Петровна вспоминает подробности и рассказывает с удовольствием.
– Мы вместе с мужем обошли несколько магазинов и купили вот эту каракулевую шубу.
– Прекрасная шуба, – сказала я. – Сшита отлично и вам к лицу.
Елене Петровне было приятно, и мы, тут же чисто по-женски поделились на этот счет своими соображениями:
– Нередко мужчины говорят: женщины одеваются ради нас, чтобы нравиться нам, мужчинам. Как бы не так! Самое главное, чтобы ваш костюм был одобрен и похвален женщинами. А мужчины… Однажды я спросила у своего мужа: как была одета Зинаида Михайловна? Он сосредоточенно наморщил лоб и сказал: «На ней было что-то голубое…» – «Не может быть! Ведь ей же совсем не идет голубой цвет…» А на поверку вышло, что Зинаида Михайловна в коричневом платье сидела на голубом диване… Стоит ли после этого одеваться для людей, которые не отличают цвета обивки дивана от цвета женского платья!..